fuck the Internet

      Утренний свет заливает зал ожидания аэропорта. Солнце только всходит, прохладный воздух не успел покинуть пространство между пальто и кофтой, кофтой и телом. Пылинки танцуют в лучах света, тени от стульев и сонных кофеен падают на белоснежную плитку, и Чимин чувствует себя самым счастливым человеком в мире. Настолько счастливым, что ему кажется, он не чувствует ничего вовсе. В руке у него два планомерно остывающих кофе, и он пьян запахом чересчур крепкого американо, он опьянён недосыпом, но всё равно встал раньше, чтобы подкрасить глаза. Два опухших узких глаза со зрением в минус два пытаются вытолкнуть линзы, а он, бессовестно счастливый, стоит в терминале международных рейсов. Стоит и смотрит на полупрозрачные двери, пустой выход из зала, где прилетающие разбирают багаж. По времени, его любимый багаж уже должен был забрать свой. Чимин, нервно постукивая носком туфли, крутит в голове смс «я приземлился».       «Выключи телефон, пока не сели, идиот» — Чимин отругал Юнги, но сам изнутри закусил губу до боли. Так хорошо это было читать. «Я приземлился». До слёз хорошо. Почти пятнадцать часов в небе. Приземлился.       Стабильно раз в месяц Чимин задаётся вопросом: как можно так сильно любить человека, которого за два года отношений ни разу не видел?       Бесконечные селфи, скайпы, зумы, вебки, письма, курьерские доставки, подарочные купоны, заказ пиццы на дом — Чимин перебрал всё, пытаясь сократить Тихий океан, соединить две половинки Земли. Доказательство её круглости — Юнги на стороне в двенадцать часов разницы; доказательство её гигантских размеров — сколько бы денег у тебя ни было, есть расстояния, которые не преодолеть. Секс виртуальный, буквами, но никогда по телефону — Юнги смеялся, стоило Чимину вздохнуть, намекнуть очень толсто, что его рука ниже пояса, и он бы хотел слушать голос, трогая себя. Он не сознавался после самой первой попытки обсудить секс голосом, что дрочил, слушая смех, слушая бубнёж, слушая, как Юнги молча читает, дышит. Два года на телефонной линии, занимая целый спутник в космосе, пересылая с одного края Земли на другой частичку самого себя, которой хватило бы достроить личность андроида, как в Чёрном зеркале. Чимин думал, что это дико, что это страшно, что это хорошо, но никогда — что это неправильно.       «я застрял с багажом» — Чимин ловит сообщение, смс, не по катоку, не по фэйсбуку. А так, по-старинке. У Юнги здесь не работает интернет.       «Сколько ты там понабрал?» — быстро печатает Чимин, удерживая телефон чуть влажной ладонью. Он нервничает, пытаясь казаться совершенно спокойным. Боже, как он нервничает.       Им просто не повезло оказаться далеко друг от друга. Чимин плакал по этому, Чимин плакал по этому в трубку Юнги, Чимин злился на это, и Чимин в итоге всегда смирялся с этим. Потому что даже пытаясь встретиться с кем-то другим, он быстро понимал, что никого лучше Юнги не будет. И всё. Пиздец. Это пиздец.       «это дурдом они сказали задерживают багаж ещё на минут двадцать»       Кофе точно остынет. Чимин раздосадованно смотрит на стаканчики, но злиться не получается. У него не получается ничего, кроме как пялиться в экран телефона, отбивать носком ритм песни, играющей в одном вставленном в ухо Air Pods’е, забитой на репите, заезженной ещё в такси. Чимин печатает сообщение, пока солнце восходит над Сеулом, и шесть утра режет временем прилёта, временем, когда Чимин осознаёт, что впервые в жизни посмотрит в глаза Юнги. Он не мог заснуть, не мог поужинать, не мог ни черта, только метаться по квартире, разбирая вещи, убираясь, пробуя бесконечное количество раз наспех зажаренный рис и курицу. Вкусно ли. Нормально ли. Мылся, пока кожа не заболит. Хорошо ли пахнет.       Чимин впервые в жизни вскрыл вишнёвый гель для душа, потому что только он способен скрыть запах стресса.       Достаточно ли хорош для Юнги.       Юнги на фотографиях выглядел как Бог. Как он будет выглядеть вживую, без фильтров, без искажения камерами? Чимин не поднимает головы, перебрасываясь короткими сообщениями с ним. Наверное, он будет выглядеть как обычный корейский парень: опухший, симпатичный, растерянный. У него так же останется смешной акцент, постоянная потребность вставлять американские словечки. Истории о блогах на ютубе, в одном из которых они познакомились. Чимин никогда не думал, что его любовь записывать каверы на американские песни — песни Троя Сивана, песни Арианы Гранде привлекут в комментарии такого, как Юнги.       Мне нравится твой голос.       Миллионы подписчиков, скрученные на коленке ремиксы, но чёрт, как же Юнги был хорош — он точно прибеднялся о том, что потратил на машап один час. Чимин улыбается, неспособный сдерживаться, потому что нервы натягивают позвоночник струной, и если вчера днём казалось, что приезд Юнги — это ничего такого, то сейчас, в шаге от того, чтобы прикоснуться к нему, это нестерпимо больно. Уровень серотонина зашкаливает. Чимин жалеет, что взял себе кофе, а не травяной чай.       Словно что-то дёргает его голову вверх, Чимин краем глаза видит мельтешение людей, и Юнги — первый в этой толпе. Одетый в тёмную куртку, красные найки. У него джинсы прямо как на фото его ног: чуть потёртые, светлые. Юнги, с совершенно корейским лицом, опухшим — Чимин начинает смеяться, видя его огромные покрасневшие глаза — выглядит, как американец. Он подходит медленно, катит за собой небольшой чемодан, а у Чимина сердце как будто перемещается в другую часть тела. Понять бы только, куда. От смущения, от страха, от восторга, от переполняющего его ужаса с головы до ног — поздно бежать. Чимин стоит, улыбается, смеётся так, что его гнёт пополам, и он не знает, почему его так ломает. Он просто не верит, и смех — лучшая защита от того, чтобы увидеть своего бойфренда спустя два года отношений на расстоянии.       — Что ты ржёшь? — выдаёт Юнги, лыбящийся так сильно, что его полуживое лицо сейчас сломается.       — Да ты, боже, твои глаза, ты как будто бухал весь перелёт!       — Первое, что ты хочешь мне сказать — это что я похож на алкаша? — хохочет Юнги.       — Ты ещё такой маленький, боже! — восклицает Чимин, выпрямляясь и оказываясь на сантиметра три выше Юнги. — Как гном!       — Боже, боже, я просто чел, чел, — Юнги чуть морщится. — Хватит.       — А ещё ты наглый лгун! — Чимин весело толкает его в грудь, отчего Юнги сильно отшатывается. — Ты хотел отвлечь меня, признавайся! Двадцать минут, двадцать минут.       — Всё, всё, хватит, — Юнги снова смеётся. — Отдай мой кофе. Это же мой кофе?       — Да, конечно, твой. Всё твоё.       — Спасибо.       Юнги красивый. Чимин смотрит сверху вниз, как Юнги отпивает кофе. Уставший и красивый. Он вряд ли был бы ниже, если бы Чимин снял свои туфли на каблуке. Они точно одного роста. Юнги помятый, бледный, но неповторимый. У него небольшие губы, маленький нос, маленькие глаза, контрастно с большими ладонями, широкими плечами. Чимин не уверен, что представлял его так же. Он не уверен вообще, что как-то представлял Юнги. Перед ним Юнги с фотографии, Юнги с экрана ноутбука, идеальная 3D модель. Чимину неловко его трогать, хотя хочется взять под руку. И он просто стоит напротив, очень вежливо предлагая забрать чемодан. Юнги отказывается. Тогда Чимин забирает чемодан насильно.       Эта крошечная перепалка выглядит странно: Юнги слишком устал, чтобы отбиваться, а Чимин ещё по телефону болтая понял, что сильнее, чем этот дрищ, не выходящий на улицу. Но утреннее солнце ему идёт. Или Чимин просто снова понимает, что влюблён. Не влюблён, а любит. Он не понимает своих скомканных эмоций. Ощущение, когда ты видишь человека так — непередаваемое. Словно падаешь под колеса, словно падаешь в пропасть, и там, в самом низу, нет совсем ничего, тишина, и только знание, что если ты оттолкнёшься, подпрыгнешь, взлетишь на самый верх. Чимин глазеет, как Юнги неторопливо пьёт кофе. Глазеет на его профиль. На то, как его синяки вместо глаз смотрят в табло с прилётом. Его рейс закончился, и Чимин пытается поверить, что Юнги стоит здесь, в Сеуле. На родине своих родителей, на чужой земле. Рядом с человеком, которому писал «я тебя люблю».       — Поехали, пока мне кишки не выкрутило.       — Очень романтично, — прыскает Чимин.       В такси они сидят по разные стороны, между ними сантиметров сорок. Чимин смотрит на Юнги, а Юнги смотрит в окно. Но Чимин замечает, что в отражении зеркальном Юнги ловит его лицо. И улыбается. Чимин не протягивает руку, хотя хочется. Хочется трогать, пусть даже прикосновение это — толкнуть, ударить. Ему хочется узнавать Юнги заново, его физическую сторону, объём. Щупать его, обнимать, сжимать, тянуть, кусать, щипать. Давить на него, вызывая звуки, словно мягкую игрушку стискивать в руках, пока пищалка не сломается. Но расстояние между ними — целый океан, и Чимин вежливо держит ладони на своих бёдрах, зная, что если водитель посмотрит в зеркало заднего вида, увидит его до отвратительного влюблённый взгляд.       — Как тебе Сеул? — спрашивает Чимин.       — Как большой азиатский город.       — Откуда вы прилетели, если не секрет? — внезапно спрашивает таксист.       — О, я из Штатов, — отвечает Юнги. — Часовые пояса — самое тяжёлое в перелёте. У вас же здесь есть бургерные? А то мне скоро понадобится, внутривенно.       Юнги оказывается общительным. Рассказывая о себе, он говорил другие вещи: я нелюдимый, да у меня почти друзей нет, я не знаю, как с ними разговаривать. У Юнги миллионный блог слушателей, он монетизирует даже свой рассказ о том, как позавтракал. Рядом с Чимином едет маленький ютубный миллионер, очевидно пиздливый, потому что чувак из сообщений и приватного твиттера точно не зацепился бы так с таксистом. Чимин смеётся с шуточек Юнги, которые он явно заучил в гугле, ища интересные выражения на корейском. Он смеётся с его манеры рассказывать, жестикулировать, как-то странно чесать свою голову костяшками, изогнув пальцы. Юнги был живым в переписке, но Чимин только сейчас понимает, насколько этот человек реален. Насколько Юнги — Юнги.       Они едут в лифте молча, просто глазея друг на друга и улыбаясь. Они снимают обувь молча, только Юнги кряхтит и придерживается за поясницу.       — Я себе всю задницу отсидел…       — Тебе помочь? — наклоняется Чимин. — Помять, может? Мазь?       — Да не. Я прост ною.       Чимин пожимает плечом, но куртку Юнги снять помогает.       — Вот зачем ты живешь так далеко? — спрашивает Юнги. — Жил бы где поближе.       — Где например? — прыскает Чимин.       — В Канаде. В Мексике.       — В Мексике, — передразнивает его Чимин. — Может на Кубе ещё?       — Было бы неплохо, там такие цены!..       Чимин закатывает глаза. Юнги жлоб, это он уже знает. Он еврей в теле этнического корейца. И корейский у него через жопу — кривой, но он точно стал сильно лучше после двух с половиной лет общения. Чимин оставляет чемодан в прихожей, проводит в свою единственную комнату в квартире.       — У вас тут такие маленькие квартиры, — без задней мысли выдаёт Юнги.       — Это просто ты мистер мажор, — Чимин обходит расправленный диван, чтобы задёрнуть штору. — Может, ещё поспишь?       — О да.       «О да» это звучит так, что впору многозначительно опустить ладонь на пах. Но Чимин хороший человек — он снимает кофту, оставаясь в футболке, и, прежде чем снять джинсы, спрашивает, не против ли Юнги.       — А ты спишь обычно в одежде? — ехидничает Юнги.       — Я тебе жопу откушу.       — Придумал угрозу, блин.       Стоит только Юнги брезгливо принюхаться к своей футболке, Чимин тут же бросается к шкафу. Обычно там хаос, но ночью он тщательно разбирал одежду, складывал, перекладывал. Вручив Юнги свежую футболку и пароль от Wi-Fi, Чимин ложится в кровать, взглядом провожая Юнги в коридор, к двери в ванную. Юнги пишет одну смс, «не подслушивай», и Чимин, нахмурив брови, странно улыбаясь, вместе с отправкой «Чё? Ты совсем ку-ку?», включает музыку.       В полутьме, слушая то ли песню, то ли звуки воды из ванной, Чимин не понимает, как так получилось. Он представлял себе это момент много раз. Как они будут сидеть напротив друг друга, смотреть. Задавать тупые вопросы, узнавать друг друга заново. Как зовут, сколько лет, любимый цвет, любимый вид кит-ката. Но Юнги будто жил здесь все эти два года. Чимин, листая твиттер, не чувствует совсем ничего странного. Юнги будто всё это время был в соседней квартире. Его присутствие здесь — такое же обычное, как несущийся динозавр за окном. Чимин знает его настолько хорошо, что понимает, почему вода шумит так долго, и к чёрту счетчики, потому что Чимин знает — Юнги подсунет ему денег, когда будет уезжать. Чимин не хочет думать о моменте, о дате, когда кончится срок пребывания в Корее для гражданина Америки. Когда у Юнги уже куплены обратные билеты. Но Чимин просто знает, что Юнги найдёт способ, чтобы платить за всё, пока он здесь.       Он знает после всех смешных туалетных сообщений, что именно Юнги делает сейчас. Что двадцать минут в ванне он не намывает своё лицо, и ведь у него даже зубная щетка наверняка в чемодане. Он выходит из ванны, действительно умывшийся. В одной футболке и трусах. Влажный. Очень домашний.       — Забирайся, — Чимин поправляет одеяло.       У Юнги бледные тощие ноги. Острые колени. Совсем нет волос на голенях — он убирает их воском. Юнги не выглядит геем, но гей-радар при нём зашкаливает, и не только за гладкие лодыжки. Юнги весь такой зажатый, ложится под одеяло, накрывается и издаёт морозное «брр». Чимин ложится к нему лицом, подкладывает руку под голову и улыбается как-то странно. Юнги кивает ему — «что?».       — Так странно. Ты как будто всегда тут был.       — У меня тоже есть такое чувство, — Юнги улыбается. — Только всё на корейском. Пока что странно.       — Только из-за языка странно?       — Да. Я привык говорить на корейском только с тобой и родителями.       Юнги тоже лежит, подложив руку под голову. Чимин чуть сгибает ноги в коленях, осторожно, чтобы не коснуться Юнги. Вежливая дистанция — это важно. Чимину совсем не сонно, но Юнги после долгого перелёта, наверное, рубит, и Чимин молчит, давая Юнги просто лежать в полутьме, тишине, смотреть. Света в комнате всё равно слишком много, чтобы представить, что сейчас ночь, но Чимину этот свет играет на руку. Он смотрит на Юнги, облизывая его глазами, каждую его морщинку, каждую черту. Пьянея снова от мысли, что любимый человек лежит наконец-то в одной постели с ним, и это не проклятый телефон, покоящийся на соседней подушке. Не бесконечный звонок по скайпу, а реальный человек. Что сегодня днём, когда они проснутся, Чимин потащит Юнги гулять по Сеулу, есть уличную еду. Вечером они пойдут в Каннам. А утром проснутся вместе и будут ссориться, чья ванна первая, если не пойдут туда вдвоём.       Прикрыв глаза, Юнги глубоко дышит. Чимин видит, как раздуваются его ноздри.       — Ты так пахнешь… — негромко говорит Юнги.       — Как?       — Прямо как я представлял.       Улыбка Чимина растягивается на всё лицо. Он приподнимается на локте, подаётся вперёд, подставляя шею ближе к носу Юнги, который откровенно принюхивается. Это нравится Чимину, но он, наклонившись, не сдерживается.       — Это гель для душа, — быстро и шёпотом проговаривает Чимин на ухо.       — А, — Юнги резко открывает глаза.       — Я без него не так пахну.       — Без него ты вонючка? — Юнги приподнимает бровь.       Чимин чересчур сильно ударяет Юнги в плечо.       — Ауч! — даже чуть обиженно выдаёт Юнги. — Это то самое плечо!       — Ой, — но Чимину вообще не стыдно, он смеётся, — прости, аджосси.       — Давай без этих твоих корейских штучек.       — Дед, ты в Корее, проснись!       — Всё ещё не могу.       — В смысле?       — Проснуться. Всё ещё не могу.       Чимин помнит, как наставлял сам себя — дать время. Притереться, привыкнуть, узнать ближе, убедиться, что Юнги не маньяк, пожирающий сырые человеческие почки, и что деньги он сделал не на перепродаже печени корейских геев. Но Чимин не может больше думать, у него в голове только Юнги и его губы. Он делает первый шаг — всегда делал. Ложится ближе, подается вперёд медленно, чтобы у Юнги было время отстраниться. А Юнги не двигается, смотрит только, прикрывая глаза с каждым сантиметром сокращающейся дистанции. Юнги закрывает глаза, и Чимин целует его. Прижимается губами и тут же выдыхает, вдыхает быстро, понимая, что не дышал, пока придвигался, ложился рядом. Он целует не крепко, а мягко, всё ещё давая шанс на отступление, но Юнги отвечает. Его губы так неуверенно соприкасаются в ответ, прижимаются слабо, не открываются, просто жмутся. Губы у Юнги кажутся крошечными.       От этого поцелуя Чимину уже становится плохо.       В том смысле плохо, когда спать не хочется от слова совсем.       Он вцепляется руками в простыню, чтобы не схватиться за Юнги и не опрокинуть его на себя.       — Я, вообще-то, всю ночь не спал… — Юнги бубнит.       — Да ладно… — выдыхает Чимин.       — И зубы не чистил…       — Пиздишь, — шепчет Чимин. — Пахнет мятой и кофе.       — Ну в самолёте, но это не считается, — у Юнги от смешка забавно ломается охрипший голос.       Чимин, замерев, быстро поднимается и, держа свой вес на локте, смотрит на Юнги хитрым взглядом.       — Ты чистил зубы, потому что знал, что я полезу целовать тебя?       — Я сделал это, потому что ты заносчивый засранец, и язык свой держать за зубами не умеешь, — парирует Юнги.       — Откуда ты знаешь? — Чимин утыкается кончиком носа в нос Юнги, смотря в глаза очень близко. — Ты меня, вообще-то, впервые видишь.       — Ну да. Я просто надеялся, — негромко говорит Юнги, отводя в взгляд. — Что ты засранец, который полезет целоваться.       — В глаза мне смотри, ну.       Юнги смешно открывает глаза, так широко, что Чимин едва не отстраняется.       — Выходите на следующей?       Чимин, закричав как подбитая чайка, валится на Юнги, смеясь.       — Ты от темы не уходи!       Колено Чимина резко разводит ноги Юнги.       — Тут уйдешь… Мои ноги буквально рогаткой.       — Тебе не нравится? — Чимин играет бровью.       — Мне всяко нравится. Ты знаешь.       Это да? Или это нет? Он целует снова, снова мягко, ненавязчиво. И когда Юнги приоткрывает рот, Чимин не думает совсем. Ныряет языком между губ Юнги и словно последний девственник, вздыхает. Он ждал этого поцелуя два года. Он представлял его во всех вариациях. Он представлял его в аэропорту — первым, что сделает, но даже сейчас, в темноте, в кровати, один на один не понимает, что наконец-то целует Юнги. Чимин будто целует кого-то другого, настолько вся ситуация сюрреалистичная. Юнги настолько закрепился в голове как голос и фотография, что сейчас кажется резиновой куклой. Его руки, лежащие по бокам, не поднимаются. Юнги боится прикоснуться, взяться за бока, приобнять, и он лежит бревном, только целуя. Целуясь охуенно, прерываясь на то, чтобы сглотнуть. И когда Юнги открывает глаза, он видит, что Чимин смотрит. Смотрит на то, как выглядит лицо, когда они целуются. Только шутить уже не хочется.       Вес Чимина приятно давит на пах. Животом Чимин чувствует, как дёрнулся член Юнги, и улыбка снова расцветает на губах. Мерзкая улыбочка Пак Чимина, как называл её Юнги во время их долгих разговоров по вебке и попытке Чимина развести Юнги на хоть какое-то подобие интима. Юнги стеснялся по вебке, но лежа под Чимином, его члену стесняться сложно. У них были свободные отношения, но оба они знали, что никого другого быть не может. Любовница у них была одна на двоих — правая рука.       Чимин проталкивает свою между тел. Очень медленно, как будто Юнги может сбежать. Но ему бежать далеко придётся — на другой конец света. Юнги вздыхает, вздрагивает, приподнимается, его плечи отрываются от постели. Чимину кажется, его ноги раздвигаются шире. Он тёплый после душа, податливый, доступный, уставший, совсем непохожий на маньяка, и трогать его — будто трогал уже очень много раз. Чимин не знает, как Юнги любит, на опыте. Но он слышал так много от него: истории о других любовниках, о любовницах, бисексуальности открытой, в Америке все раскованные. Чимину только трахаться за закрытыми шторами, Юнги — постит свои полуобнаженные фотографии в инстаграм, когда хочет накрутить лайков. Полуобнаженкой Чимин считает фотографии в коротких шортах. Ноги у Юнги должны быть арестованы.       И его голос — когда он зажимает губу и стонет как-то сдавленно. Чимин сжимает его пах небольшой ладонью, некультурно думая, какого размера у Юнги член. Какого он цвета. Прямой ли. Чимин не видел ни одного дикпика в своих личных сообщениях, но ему уже хочется сползти вниз, обхватить его губами, довести Юнги до долгожданных признаний в любви вслух, лицом к лицу. Чимин сжимает член Юнги сквозь ткань белья, а стонет сам в его губы, потому что ощущения, будто трёт не чужой пах, но свой. Два года он трогал себя, прокручивая в голове, как прикасается к Юнги — это вшито в подсознание.       Юнги падает обратно на кровать, его ладони на плечах, он тянет ногу выше, коленом упираясь в тазовую кость. Чимину хочется стянуть с него трусы, и он не отказывает себе в этом, хватается за резинку. Юнги не сопротивляется, но запрокидывает голову и чуть отворачивается, будто ему стыдливо видеть себя без белья. Член у Юнги чуть розовый, такой же, как его губы, язык, коленки. Чимину кажется, что он самый большой извращенец в Сеуле, когда он быстро раздевается сам, но так же оставляет футболку. Не как последнюю дистанцию между ним и Юнги, а просто — не хочется тратить время. Самый большой извращенец внутри него ликует, когда напряжённый член упирается в пах Юнги, и Чимин ощущает себя где-то на границе между девственником и сексуальным маньяком.       — Как ты хочешь? — шепчет Чимин. — Снизу? Сверху? Я хочу, чтобы ты был снизу.       — Нет, не сегодня, — мямлит Юнги. — Я выпил кофе.       — И что? Сердце откинется?       — И у меня, это. Прорыв века был.       — Господи, — Чимин роняет голову между плечом и шеей, смеётся так, что пыхтит. — Это бы убило мой стояк, если бы я так сильно не хотел тебя. Ты же сходил в душ?       — Да, но мне будет некомфортно. И я задницу отсидел. Копчик болит. Давай как-нибудь потом.       — Хорошо, хорошо. Только ни слова больше, пожалуйста.       Седлая его бёдра, Чимин притирается ягодицами к паху. Юнги запрокидывает голову, кожа на шее натягивается. Кадык красиво торчит. Чимин осторожно кладёт ладонь на горло Юнги, проводит по шее вниз, до груди, и обратно. Член Юнги реагирует быстро — ему нравятся прикосновения к горлу.       — А ты оказывается не Кен, — шутит Чимин.       — А ты вполне себе Барби.       — Не думай, что твоя кофейная отмазка будет работать каждый день, — вполне себе серьёзно угрожает Чимин, поджимая пальцы на горле.       — Я имел в виду, что ты такой же идеальный.       — О…       Это застаёт врасплох. Чимин чувствует, что краснеет.       — Ты очень красивый, — смущённо выдает Юнги всё с тем же каменным лицом. Его ладони забираются под футболку, гладят живот, и Юнги будто бы специально не прикасается к члену.       — Я да, я красивый, — глядя на него сверху вниз, отвечает Чимин. — А ты точно трахался до этого с мужчинами?       — В смысле? — Юнги чуть хмурится.       — Член знаешь где?       Юнги с низким смешком, улыбаясь хамовато, сжимает напряжённый член в ладони. Она большая, пронизанная вздутыми венами. Костяшки пальцев острые, пальцы — длинные, и Чимин, прикрывая глаза, покачивая тазом, притираясь к паху Юнги, маниакально представляя пальцы эти в себе, проводит подушечкой большого по лобку. У Юнги, в отличие от собственных, мягкие короткие волосы. Не убирает бритвой. Всё тот же долбаный воск.       — Ты не говорил, что ходишь на депиляцию чаще, чем за пивом, — Чимин говорит это с закрытыми глазами, и выдыхает от того, как хорошо Юнги сжимает ладонь. — Чёрт. Да.       — А ещё я не рассказываю тебе, как вытираю свою блевотню от лактозы с пола.       — Я представлял тебя гладким, пока дрочил. Совсем гладким. Везде.       — Чимин-ах, — с придыханием, — это крипово.       — Я два года без секса. Что мне делать?       — Что делать? У тебя точно был секс с мужчинами? — издевается Юнги, и Чимин легко ударяет его ладонью по груди. — Презервативы и смазку тащи. Мои в чемодане.       У него нет моральных сил на долгий секс. Хочется просто перевернуть Юнги на живот и взять его едва ли не насильно. Но Чимин знает, какой Юнги ранимый на самом деле: за всем юмором, профессиональной привычкой с ютуба, Юнги боится боли, Юнги боится терять контроль, он боится всего, сохраняя каменное лицо. Подстраиваясь под его неторопливый ритм, Чимин опускается медленно. Смазка обильно стекает по члену, и это первый кинк Чимина — ему нравится, когда её много. Он, закрыв глаза, придерживая член Юнги одной рукой, второй упираясь в его грудь, благодарит свою бессонницу и целую кучу времени, что была ночью. Такое лицемерие — убеждать себя, что нужно дать хотя бы пару дней друг другу, а готовиться к сексу, быть готовым подставиться едва ли не в аэропорту. Чимин старается дышать тише, чтобы своими вздохами не перебивать Юнги, слушать его низкий голос, раскатывающийся в горловых стонах. Звук вибрирует под ладонью Чимина, и знание, каково это — когда Юнги стонет, не смеётся в трубку от предложения подрочить вместе — сводит с ума.       — Громче, — просит Чимин. — Громче, Юнги.       И сжимается, опустившись до конца. Юнги почти панически хватается за бёдра Чимина, хватка его безумная, жёсткая, сносящая крышу. Чимин кладёт свои ладони поверх его. Разница в размерах ощутима, и пусть Юнги больше, Чимину так нравится чувствовать его полностью под собой, под своим контролем. Запыхавшись, пытаясь вернуть сердцу и лёгким один ритм, Чимин разглядывает напряжённое лицо пытающегося не кончить вот так сразу Юнги. Чимин не хочет облегчать ему жизнь, и он приподнимается, тут же опускаясь. Балетная школа не учила его трахаться, но таз гибко, плавно двигается, раскачивается на члене, Чимин уверен — такого любовника у Юнги ещё не было. Тот сгибает ноги в коленях, подаётся вверх, но Чимин придавливает его локтем в грудь, заставляя лежать смирно. Они оба помешаны на контроле, и в ночных обсуждениях, каково это было бы — трахаться друг с другом, Чимин не подыгрывал, что был бы снизу. Даже если снизу, то только так, нависая сверху, лицом к лицу, смотреть, как распахиваются губы Юнги от стона.       Чимин прикрывает глаза, выравнивает ритм. Руки Юнги не держат его, только лежат на бёдрах, не задают ритм свой — Юнги просто держится. Смазка хлюпает громче, чем в самой дешёвой порнухе, и в какой-то момент Чимин ощущает полную пустоту в голове. Член больно упирается головкой в живот, а Юнги внутри будто становится ещё больше, давит на стенки, тянет. Чимин вздыхает, дышит тяжело и громко, напрягая ягодицы и бёдра, имея Юнги собой, переставая осязать себя в пространстве, растворяясь в собственных движениях, запахе Юнги. Чимин даже не знает, зачем терпит, чтобы не кончить первым, будто это какое-то грёбаное соревнование. Юнги выглядит таким возбуждённым и счастливым, что Чимин не хочет кончать никогда — чтобы это не прекращалось.       В момент, когда грудь Чимина почти приваливается к груди Юнги, а дыхание обдаёт бледную кожу, Чимин забывает свой план только слушать, не стонать в голос. В картонную стену кто-то долбит, или этот звук отстукивает воображаемое негодование соседей в голове, в которой стоит один гул. Рука Юнги обхватывает талию, и он, уперевшись на кровать, быстро садится, поднимая Чимина, усаживая на себя. Угол проникновения меняется, и Чимин сжимается так туго, что Юнги скулит то ли от боли, то ли удовольствия. Чимин не спрашивает — хватает его ладонями за лицо и тянет на себя, утягивает в поцелуй. Они оба ненавидят утренний секс, но это утро растянуть бы на ещё десяток часов, не отрываться друг от друга. Чимин чувствует, как Юнги прижимает его к себе: как единственную в мире ценность, как будто Чимин может снова раствориться в нулях и единицах, в нейросетях и контекстной рекламе, в избранном на ютубе, в подборках в инстаграме.       От бальзама для губ ничего не осталось, он впитался в губы Юнги. Запах вишни канул, в комнате стоит запах секса: соли, сахара, Юнги. Чимин хочет кончить сильнее, чем плакать от удовольствия, и он замирает на Юнги, не двигаясь, только целуя его. Юнги, обнимая только крепче, роняет на кровать. Его член выскальзывает, Чимин ахает, и тут же давится дыханием, когда Юнги входит одним сильным движением, натягивает на себя и притягивает за бёдра. У Юнги тощие ноги, но сильные руки, и он, подхватив Чимина под колени, подаётся вперёд тазом. Чимин заходится в сбитых стонах, сбивается дыхание, все жизненные установки — сбились. Все планы спать, мирно лечь спать сегодня вечером — к чёрту. Выйти на улицу, гулять — без понятия. Чимин не хочет выбираться из кровати, хочет губами, языком, руками любить Юнги. Любить его не словами, не буквами, не отправленными открытками и подарками. Любить его так, как любят нормальные люди, рождённые в одной стране, в одном городе. Просто любить.       Он заваливается на бок, одна нога на больном плече Юнги, но оно внезапно не болит, как и его поясница, когда он рывками толкается внутрь, грубее, чем Чимин бы мог рассчитывать от такого нежного мальчика, как Юнги. Чимин кусает свою губу, дыша часто и шумно, пока снова не срывается на стон. Ему хочется царапать Юнги, хочется разорвать его на части, хочется сжаться так, чтобы из глаз посыпались искры, но тело не реагирует на внутренний крик причинить Юнги хоть какую-то боль — выразить переполняющие эмоции, настолько разрушительные, что стоит поблагодарить Юнги за отказ быть снизу. Чимин бы не оставил на нём живого места. Просто не оставил бы от него ничего.       От ощущения, что Юнги — прекрасный незнакомец со стажем в два года, не остаётся ничего, когда Чимин кончает в свой кулак. Его тело чуть скручивается в спазме, вздрагивает, и Чимин отдаёт останки моральных сил, чтобы не простонать в голос под очередной долбеж в стену. Юнги падает сверху через секунду, две, три — тихо скулит куда-то в шею, доводя себя до оргазма короткими, мелкими движениями, частыми и такими же судорожными, как вздрагивает Чимин в его руках. Они замирают почти одновременно, дыша тяжело, и небольшой вес Юнги не придавливает Чимина к кровати. Единственная тяжесть — недосыпа и оргазма. Чимин открывает глаза сразу, изворачивается и смотрит на лицо Юнги: всё ещё опухшее, с синяками под глазами, покусанными зацелованными губами, ничего не имеющее общего с фотографиями в твиттере, но такое красивое.       — Я планировал не трахаться с тобой, — выдыхает Чимин, — хотя бы пару дней.       — Я планировал трахнуть тебя перед отъездом, — признаётся Юнги почти на ухо. — Думал, эта ваша пуританская Корея…       — Слыш, — Чимин подпихивает под рёбра. — Я тебя разводил на секс по вебке.       — Мой член всё ещё в тебе, осторожно.       — Вот именно, — это сложно делать растраханным, но Чимин сжимается, — осторожно.       — Блять…       Член Юнги становится мягче, но Чимин до того сжимается, что стискиваются зубы. Ладонью Юнги вцепляется в бедро Чимина, и почти воет «ладно, ладно», выдыхая, когда Чимин расслабляется, выпуская из себя с тем же липким звуком.       Юнги падает рядом, осторожно снимая презерватив и смотря на Чимина, тоже переворачивающегося на спину и утирающего свою ладонь одноразовым платочком.       — Сколько это было? — спрашивает Юнги. — Минут десять?       — От человека твоего преклонного возраста я другого и не ожидал, — смеётся Чимин, и Юнги выглядит так, будто услышал самую милую вещь в своей жизни. — Ты чего так смотришь?       — Не знаю. Просто нравится на тебя смотреть.       — Только смотреть? — поморщившись, Чимин перекатывается на бок и забрасывает ногу на Юнги, бросив взгляд на презерватив, свешенный с кровати, зажатый в пальцах Юнги. Он кивает на него. — На пол не бросай.       — Я американец, а не свинья. И нет… — Юнги улыбается. — Не только смотреть.       Чимин разглядывает глаза Юнги, разглядывает его губы, разглядывает родинки, пару мелких прыщиков на щеке, идеально ровные брови, очевидно выщипанные. Разглядывает всё его лицо и открывает рот, чтобы сказать, что Юнги тоже очень красивый, но Юнги опережает:       — Только спать я всё равно больше секса люблю.       — Омг, ты убийца романтики, — Чимин закатывает глаза.       Ладонь Юнги ложится на талию, он мягко гладит её изгиб, опускает взгляд и смотрит на обнажённое тело Чимина.       — Это ты точно знал, когда согласился встречаться со мной по интернету.       Чимин наклоняется, крепко прижимается к губам Юнги, целуя его так, что, отрываясь, издает громкий чмокающий звук. Его рука, пройдясь по футболке, медленно сползает ниже.       — К чёрту этот интернет.