***
Плед ярко-горчичного цвета резко контрастирует с высокими густыми деревьями, все ещё в большинстве зелёными, несмотря на октябрь.
Сильнее кутаюсь в своё единственное спасение от резкого холодного ветра, пронзающего насквозь до костей — единственное свидетельство того, что беззаботное летнее время давно уже истекло, уступив красивой сестре — осени.
Хотя днём солнце все ещё достаточно тёплое, но это лишь очередная иллюзия в этой жизни — вечером, когда оно опускается за горизонт, становится все холоднее.
Я не замечаю времени, хотя знаю, что с наступлением вечера здесь будет холодно, а на мне ничего нет, кроме излюбленного графитового худи большого размера и старых растянутых джинс. Пропускаю мысль, что пора возвращаться в дом.
Ты бы точно отчитал бы меня за ужасное безрассудство, как первоклассницу, которая списала ответ у соседа по парте. Рядом с тобой я всегда была
твоей маленькой глупой девочкой.
И я, конечно, понимаю, что ты прав, когда переживаешь за меня, и очень сильно ценю твою заботу, хотя иногда ты и правда слишком преувеличиваешь, называя меня безответственной матерью, а я тебя — «дурбецалом».
Оба — как малые дети рядом друг с другом. Дурачатся, показывают язык, дерутся и обзываються, сколько угодно.
Она шутливо говорила, что Веня и так скоро сойдёт с ума с ними двумя, ведь даже он может мыслить более рассудительно иногда, и что они точно будут самыми ужасными родителями, ведь они сами — дети, но он очень сильно злился и не разрешал ей даже думать о таком дурном.
От одной мысли о тебе я улыбаюсь, но не нужно стараний, чтобы увидеть в моём взгляде в этот момент грусть, потому что тебя сейчас нет рядом со мной.
Внутри все сжимается от невыносимой боли, когда я понимаю, что не смогу обнять тебя в любой момент, как только пожелаю, поцеловать, почувствовать тепло твоего тела, услышать, как бьётся твоё сердце, оказаться в твоих сильных руках… Больно. Невыносимо. За абсолютно каждую
минуту секунду, проведенную
не с тобой. Каждая секунда — ещё один безвозвратно потерянный в небытиё шанс просто побыть вместе на ещё один момент дольше. Ведь жизнь так коротка… Никогда не знаешь, что может случиться завтра. Какова будет воля судьбы.
У меня — фобия смерти с того самого времени. Уже целых семь лет. И самый главный страх с первого дня нашего знакомства — потерять тебя или уйти раньше, оставив тебя совсем одного.
Поэтому я пытаюсь не потратить зря каждую секунду своей жизни, а не потратить зря — значит провести это время с тобой. Только с тобой я впервые почувствовала себя живой. Ты единственный, кто вынудил меня жить, а не существовать, как до нашей встречи.
И я пытаюсь словить на свой внутренний воображаемый фотоаппарат каждую
нашу секунду. Зафиксировать в памяти навсегда абсолютно каждый твой взгляд, прикосновение, слово, сказанное мне, поцелуи, страстно обжигающие шею…
Абсолютно все. Вплоть до таких смешных деталей, начиная с того, какая по счёту кудряшка выбилась у тебя с головы в тот момент, заканчивая тем, как именно блестели из-за света твои глаза.
Он смеялся, когда она решилась открыть ему эту тайну. А она прятала румянец на щеках за волосами, смутилась, потому что не могла понять, что показалось ему смешным. А он только прижал её к своей груди, так сильно, словно никогда в жизни не собирался отпускать. И в тот момент она поняла — с ним она просто не может чего-то бояться.
— Глупенькая моя малышка… Тебе не нужны никакие воспоминания, потому что мы с тобой будем вместе вечно. Даже после того, как наше время придёт, на небе, обещаю, — успокаивает ребёнка.
А она тогда ещё не решилась сказать о своём страхе. Он даже не подозревал.
Фотографии в её голове до встречи с ним были только черно-белыми, и лишь в последние два года — цветными.
Но сейчас нет никого и ничего в этом мире — ни холода, ни ветра, ни солнца, ни время. Только я и абсолютная тишина природы. Лишь едва слышный шелест травы под моими белыми кедами и тихие разговоры диких птиц где-то на высоте, недосягаемой человеческому глазу.
Медленно, осторожно, чтобы случайно не наступить на какую-то ветку и не сломать её с громким треском, едва слышно ступаю по лесной подстилке упавших листьев, сорванных безжалостным ветром с деревьев, слишком молодого, чтобы умирать. Оно должно было ещё зеленеть, радовать глаза туристов, украшать ветки, служить роскошным парадным одеянием для них… Но природа решила иначе. Это абсурдно, но мне кажется, что если с ветки упал хоть один листочек — ветка уже не может быть такой прекрасной и живой, как раньше. С виду, конечно, этого не заметишь, ведь один жалкий листок — абсолютно ничего рядом с десятками таких же, скажете вы… Но если присмотреться, я вижу, что это не так. Без одного родного листка, части своей души, с которым она была одним целым более чем три месяца, ветка уже никогда не станет прежней. Да, она будет красивой внешне, но прежней ли внутри? Ответ — нет.
Красная помада — лишь внешность. Жалкое подобие укрытия, маскировки для того, что на самом деле происходило внутри меня. Красота, но без стержня. Только обложка, но никто не знал, сколько боли за ней скрывалось на самом деле. Я только сейчас поняла, насколько ошибалась. Наивно думала, что за внешностью никто не увидит души… Но за яркой, живой обложкой не спрячешь мёртвую, выгоревшую душу.
Думала, что прежней никогда уже не смогу стать. Моя внешность, тело — да. Но не душа. Не я сама.
Но на голых деревьях после долгой зимы, жестоких морозов, снега и града, когда они уже кажутся мёртвыми, всегда весной начинают заново появиться признаки новой жизни — новые зелёные листья.
Ему удалось сделать невозможное — посадить на выжженной навсегда земле новые цветы.
Боюсь спугнуть эту сакральную тишину, которая кажется мне воистину священной. В этом месте живое абсолютно все — деревья, трава, цветы. Слышно их дыхание, тихое и размеренное. А если заострить внимание, можно даже услышать, как они негромко переговариваются между собой о жизни.
Медленно иду вниз по горному склону, усеянному дикими цветами, которые я до этого никогда в жизни не видела. Сама не знаю, куда именно держу путь — меня зовёт душа, я иду с закрытыми глазами, не зная, куда меня приведёт извивистая тропинка. Но в этом определённо что-то есть.
В какой-то момент заросший огромной травой склон становится слишком крутым, и я, не замечая этого, поскольку слишком глубоко погружена в свои мысли, не успеваю сбавить шаг, иду слишком быстро и спотыкаюсь об огромный камень, лежащий на земле. Чудом сохраняю равновесие, сама не понимаю, как только смогла удержаться на ногах. Смотрю вниз, и в голове появляются неприятные мысли о том, что холм довольно высокий, и к тому же усыпан большими камнями. Страшно подумать о том, что было бы, если бы я не удержалась и полетела вниз, считай, почти в пропасть… Обещаю себе быть более осторожной, закусывая губу от внезапно подступившего к сердцу страха. Я ведь совершенно одна здесь, несколько километров кроме меня ни души… Никто бы не нашел меня, сколько бы я ни кричала.
Невольно вспоминаю тот день, когда, хоть и по воле случайности, но мне пришлось открыть тебе свой главный страх. То, что я больше всего боюсь потерять тебя.
— Стой, — останавливает его, когда он покрывает горячими поцелуями шею, забираясь пальцами под низ чёрной оверсайз футболки, намереваясь стянуть её вовсе, как ненужный предмет.
— Что случилось? — удивленно смотрит на неё, не понимая, почему она прекратила.
— Подожди… Я просто хочу… Запечатлеть этот момент. Чтобы у меня… У нас было как можно больше воспоминаний друг о друге, — тянется рукой за айфоном, который лежит на тумбочке возле кровати, но он не даёт ей взять его.
— Зачем ты постоянно все фотографируешь? Зачем эти воспоминания, если лучше просто жить сейчас и наслаждаться каждой секундой? — удивляется. — Что за глупости?
— Понимаешь… Просто я боюсь, что… Завтрашнего дня у нас может и не быть, — только после этого она понимает, что сказала, и в ужасе закрывает глаза, боясь того, что будет дальше.
— Чёрт, Кароль, что за бред? — интересуется. — Почему это ты так решила?
— Просто… Жизнь так коротка и… Мы не можем знать, что с кем-то из нас случиться завтра… — произносит все на одном дыхании, понимая, что пути назад уже нет, поэтому лучше признаться. — После того, как он… Сам понимаешь, о ком речь… С тех пор у меня фобия — потерять близких людей. Я просто хочу, чтобы у меня была хоть какая-то частичка тебя, если ты… Или чтобы у тебя были воспоминания обо мне…
Его смех врывается в её сознание, и она вздрагивает. Снова не понимает, что случилось, ведь говорила она вполне серьёзно.
— Таня… — её имя вылетает из его уст необычно мягко и нежно. — Запомни… Не нужно пытаться запомнить момент. Просто живи им, наслаждайся, пока можешь. Не думай о том, что будет завтра — ведь это глупо. Живи сейчас. Запомни, я тебя никогда не брошу, клянусь. Ну, или в крайнем случае, вместе с собой в Ад тебя точно заберу, можешь не сомневаться…
Я ненавижу тебя за твои ужасные шутки и иронию. Готова убить, но не могу, потому что просто слишком люблю.
Но знаешь, я поняла смысл твоих слов. Когда Женя узнал про свой диагноз… Любой человек, понимающий, что его жизнь все равно уже обречена, не пытается запомнить всех близких, любимых, запомнить, как это — жить. Потому что это уже ни к чему. Это не поможет. Человек, который знает, что он обречён, живёт сейчас, пытаясь насладиться жизнью, пока есть возможность, а не запомнить её.
Пожалуй, единственное, на что они обречены — пожизненное счастье.
Пытаюсь выгнать из сердца липкий страх. Поднимаюсь на ноги и продолжаю свой путь наверх по крутому склону, туда, куда меня приведёт узкая тропинка. Оглядываюсь по сторонам, ловлю силуэты деревьев вдали, которые почему-то кажутся мне смутно знакомыми, словно я здесь уже бывала когда-то… В голове тут же начинают мелькать картинки.
— Дан… Скоро уже? — от предвкушения у неё захватывает дыхание. Мысли в голове путаются. Хочется сорвать с себя эту чертову повязку на глазах — без зрения очень некомфортно.
— Сейчас, малыш, ещё буквально немного… — он медленно ведёт её под руку, обнимая за талию, контролируя каждый шаг Тины, и командуя куда ступать, чтобы она не оступилась и не упала, из-за того что у неё завязаны глаза.
— Ты мне «почти пришли» уже полчаса как говоришь, — напоминает ему.
— Но на этот раз действительно пришли, — он останавливается, вынуждая её сделать тоже самое, и развязывает ей повязку на глазах, завязанную сзади.
— Готова?
— Конечно.
— Тогда раз… два… три! — одним движением срывает с глаз тёмную пелену ткани и с удовольствием наблюдает за её восторженным вздохом.
У неё внутри в ту же секунду все сжимается от восторга, неземной красоты того, что она видит, и в то же время… страх заполняет грудь, и она забывает, как дышать.
Они стоят на краю обрыва. Все горы перед ними — как на ладони. Но самое главное во всем пейзаже, изюминка — неземной красоты закат. Полусфера солнца, уже почти скрывшегося за горизонтом вдали, ярко-оранжевого цвета, и малиновое, почти фиолетовое небо вокруг. Это невозможно описать словами.
— Это… Самое прекрасное, что я видела в жизни, — вот и все, что она смогла выдохнуть из себя, на большее её не хватило.
И это чистая правда — из всех десятков стран, где она побывала за всю жизнь, такое она видит впервые именно здесь. Неповторимое. Неотразимое.
Но это ещё не весь сюрприз — снова в состоянии мыслить, она опускает взгляд на землю, и видит десятки свечей, расставленных вокруг покрывала на земле, на котором стоит два бокала и вино рядом.
— Нравится? — улыбается, потому что вопрос абсолютно глупый и не нужный, только портит тишину.
— Это… Ты же знаешь, что я не могу сказать словами, насколько это прекрасно, — прошептала она.
— Тогда предлагаю не терять время. Давай выпьем за нас и этот вечер, — улыбнувшись, Дан опустился на покрывало, разлил вино по бокалам и протянул второй Тине, приглашая её сесть рядом с собой.
— За нас, — магическим шепотом, словно какое-то заклинание, повторила она, выпив глоток, а затем наклоняется к нему, и их губы соединяются в страстном танце тела и языков.
Открываю глаза, чувствуя острую нехватку воздуха в лёгких, и… едва не теряю сознание, когда понимаю, где я нахожусь. Несколько секунд думаю, что это галлюцинация, но нет.
Каким-то неведомым чудом тот самый обрыв, та самая гора из моих воспоминаний оказалась в этот момент… прямо передо мной. Не знаю, как это возможно. Но это чистая правда.
Я сама не заметила, как дошла именно сюда, в своих размышлениях. И не знала, честно, что сюда ведёт та горная тропа, по которой я шла все это время. Мне просто подсказала душа. Меня привело сюда моё сердце, и оно не ошиблось с дорогой. Ведь именно здесь было одно из самых дорогих и важных для меня место в этом мире.
Невольно, больше инстинктивно, мой взгляд как раз опускается на правую руку, на блик солнца на безымянном пальце — золотое колечко с гравировкой внутри. Улыбаюсь, поражаясь тому, что даже это связано с этим местом как нельзя напрямую.
— Таня… — его стон на её губах, которые горят от поцелуев.
— Тише… Ничего не говори, — прикладывает палец к его устам, потому что больше всего сейчас не хочет портить момент ненужными разговорами.
И он понимает её без слов. Ложится рядом на холодную сырую землю, но они оба холода словно не чувствуют — их греют тела друг друга. Она укладывается головой ему на грудь, как на подушку, в то время как он рисует пальцем таинственные узоры на её плече.
Они не отдают себе отчёта, сколько времени лежат так, молча, просто смотря на звёздное небо. В эту ночь они имеют право не думать, не заботится ни о чем. Сегодня они просто живут моментом. И завтра будь, что будет — им уже все равно.
Ей уже все равно. Она не боится, что завтра может не быть. Потому что она счастлива сейчас, и больше ничего не нужно.
Когда догорает последняя свечка, и они наконец полностью погружаются в бледный свет луны, Тина поворачивает голову к нему.
— Дан… — едва касается мочки уха губами, — расскажи мне сказку, пожалуйста, — резко отстраняется, словно дразня мужчину, и смотрит ему в глаза взглядом ребёнка, который очень хочет что-то.
— Сказку? — он явно сбит с толку. — Что ж… Рассказывать сказки я не умею, сразу предупреждаю, но если ты так хочешь… — он прижимает её к своему телу, говорит прямо в ухо, обжигая кожу дыханием, — то мы можем создать свою, новую сказку.
Её удивленный взгляд и его — загадочный. Она не понимает, к чему он ведёт.
— Что же, вроде бы в сказках по всем правилам должен быть принц на белом коне… Но, увы, я таковым не являюсь, к сожалению, поэтому придётся тебе уж довольствоваться, что есть, — говорит с насмешкой. — В этой сказке вместо прекрасного принца будет тёмный и кровожадный Дракула. Но и принцесса, согласись, тоже совершенно не невинна и чиста. Не принцесса, а скорее, уже королева. Белая королева, которая всю жизнь играла на стороне добра. Но однажды Дракула, Тёмный Принц, предложил ей сделку с дьяволом… — он замолчал.
Её мозг отказывался переваривать все. Слишком много информации. Слишком сложно.
— Но какую же сделку сам Дракула мог предложить Белой королеве? — решается спросить. — Зачем она ему вообще нужна?
— А это зависит уже от тебя, — окончательно ставит в тупик своим ответом мужчина, доставая что-то из кармана пиджака, но что это — в темноте разглядеть она не может. — Хотя я бы не назвал это сделкой с дьяволом… Да и кровью здесь подписывать, правда, ничего не надо. Но теперь только от тебя зависит, продаст ли королева ему свою душу, примет ли тёмную сторону Дракулы или нет. Знаешь, я никогда не умел тянуть интригу… Так уж и быть, не буду долго ходить вокруг да около.
— Не понимаю… — голова, кажется, сейчас расколется окончательно.
— Таня, я предлагаю тебе стать моей женой.
Эта ночь — самая особенная в моей жизни. Мы сидели до рассвета прямо там, под самой раскидистой сосной, и… молчали. Обо всем, что не могли сказать. Об одном и том же и абсолютно разном одновременно.
Ты не мог видеть, как по моим щекам стекали слёзы. Я до сих пор не могу объяснить, почему. Не могу объяснить, что я чувствовала. Счастье — не достаточно, чтобы это описать.
Но я, кажется, видела, как по твоей щеке медленно скатилась одна-единственная слеза, когда я только кивнула — не нашла в себе сил сказать даже «да». А ты, наверное, думал, что я не увидела, и поспешил её стереть. Только тогда я поняла, что на самом деле значу для тебя.
— Таня… Звезда падает. Смотри! Нужно загадать желание, скорее.
В любой другой день она бы тут же заявила ему, что думает обо всех этих детских сказках и желаниях, но в эту ночь магия вокруг была настолько сильная, что опираться было просто глупо.
— Хочу дочку… С такими же невероятными, глубокими синими глазами, как у тебя, — она смотрит на него, не веря. — Я буду самым счастливым человеком во всем мире, только если по нашему дому будет бегать маленькая копия тебя. А ещё лучше — несколько.
— От дурбецало ведь. Разве не знаешь, что желания нельзя говорить? Не сбудется ведь, — ругает его.
— Это не желание, а утверждение факта. Я просто говорю, что будет. Я знаю, что это точно сбудется.
Многие скажут, что мы взрослые люди, и верить в такую чушь про желания нам не то что нелепо, но уже даже глупо. Но ведь тогда мы не могли знать, что наше самое заветное желание, одно на двоих, сбудется, причём в ближайшее время…
Улыбаясь, сильнее кутаюсь в плед, неосознанно положив руки на живот, словно он — единственное укрытие от ветра и холода для маленькой жизни внутри меня. Видимо, сила звёзд, магии, а может быть, нашей любви в ту ночь сработала. Звёзды услышали нас…
Обвожу взглядом всю горную долину, вид на которую открывается передо мной, закрываю глаза и медленно вдыхаю полную грудь воздуха. Здесь даже воздух словно пропитан магией, живой силой, энергией, и я чувствую, как она наполняет меня, давая силу жить. Неповторимое чувство.
Прислушиваюсь к тишине. Где-то вдали слышится тихое, едва различимое плескание воды. Вспоминаю, что где-то здесь должен быть небольшой горный ручей.
— Слышишь? — Дан вдруг замирает, оглядываясь вокруг. — Это же вода! Где-то здесь есть водопад!
— Что ж, тогда… Кто последний, тот — тухля, — неожиданно выкрикивает Кароль, и пользуясь замешательством мужчины, уже бежит в сторону, откуда слышна вода.
Она — маленький, абсолютно глупый ребёнок. Но только его малышка. Мужчина бежит за ней — деваться некуда, ведь с ней может что-то случиться, а он этого себе никогда в жизни не простит, поэтому приходится играть в эту дурацкую игру.
И интуиция его не подводит — всего через пару метров бега блондинка, не смотря под ноги, натыкается на большой камень, и не в силах удержать равновесие, падает на землю.
Обеспокоенный мужчина подбегает к ней, наклоняется, протягивая руку, чтобы помочь ей встать, но неожиданно она резко тянет его на себя, и Дан, не успев среагировать, падает своим телом сверху на неё, а она смеётся.
Дети. Безмозглые, отчаянные, глупые, но… любимые и родные.
Лежат в грязи, на земле, в объятиях друг друга, и теперь смеются уже оба — от того, насколько нелепо это, должно быть, выглядит со стороны.
Здесь, в Карпатах, на меня всегда находит особое вдохновение. Вот и сейчас строчки внезапно приходят на ум сами собой, и частью мозга я пытаюсь не потерять такие важные слова, не упустить момент, а рукой одновременно — нащупать в кармане синих джинс такую необходимую сейчас мне вещь, любимый блокнот с простым карандашом.
Мысленно выругалась, когда не обнаружила там ни того, ни другого — вспомнила, что забыла его на своём столе в доме, который я арендовала на эту неделю.
В кармане нахожу только свой телефон, но записывать настолько важное, сокровенное в электронных заметках вызывает у меня отвращение от одной мысли. Я абсолютно всегда записываю все, что внезапно приходит в мою голову, вручную. Все мои тексты песен написаны от руки, карандашом в блокноте. Многие меня не поймут, но слово, записанное рукой, имеет особую энергетику, магию. Выводя каждую букву калиграфическим почерком, я словно вдыхаю в него частичку жизни, своей души.
Разочарованно вздыхаю, понимая, что момент все равно уже утерян, нужные слова ускользнули из головы безвозвратно. Решаю запечатлить момент и красоту природы хотя бы в воспоминаниях.
Достаю телефон и включаю камеру, снимаю весь вид с обрыва, горизонт, горы, тёмное горное озеро внизу, склон, птицы, летающие на небе.
— Как же здесь красиво… — не могу сдержать вздоха, полного восторга, в конце.
— Полностью согласен с тобой, малышка, — отвечает шепотом родной тембр прямо за моей спиной. — Здесь просто невероятный вид.
От испуга я вздрогнула, тихо вскрикнув, но получилось больше похоже на жалобный писк. В ту же секунду я почувствовала, как земля ушла из-под ног в прямом смысле слова. Я пошатнулась, понимая, что дальше — только пропасть. Страх даже не успел подступиться к сердцу — настолько быстро все произошло. Это был конец, и я смирилась с безысходностью.
Но этому концу не суждено было произойти. В следующую секунду я почувствовала, как сильные мужские руки полностью захватили меня в свой плен, сгребли в объятия и силой не дали упасть, оставшись на земле.
— Балан, ты вообще с ума сошёл? — только и смогла выдохнуть я в лицо своему спасителю, оправившись от шока. — Я чуть инфаркт не получила от страха!
А ты, как всегда, только смеёшься, сгребая меня всю в свои объятия, прижимая к себе и целуя в лоб. И я уже не могу думать ни о чем и даже ругать тебя, хотя все ещё злая — растворяюсь в твоих сильных руках.
Полностью твоя слабая девочка. И никого больше.
— Я не выдержал в этой ужасной Турции, зная, что вы, мои малышки, здесь сами, сходите с ума, скучая по мне, — от его нежного обращения я чувствую приятную теплоту в сердце. — Прилетел сегодня с утра. Узнал у Орлова адрес, где ты поселилась, решил сделать тебе сюрприз. Увидел, как ты идёшь в лес, и незаметно, прячась за деревьями, пошёл за тобой. Хотел выйти из укрытия, но извини, за тобой было так забавно наблюдать, что я просто не смог.
А я, признаюсь, почти не слушаю тебя уже. Только думаю, что ты — галлюцинация, не можешь быть настоящим. Не верю, что ты действительно здесь, бросил все свои дела, только потому что чувствовал, что нужен
мне нам.
Не считаем время, когда просто стоим в объятиях, не в силах оторваться друг от друга, насытиться теплом тел после столь долгой разлуки. Ты покрываешь поцелуями все доступные участки моего тела, я сжимаю своими руками твой торс настолько сильно, насколько могу, рисую ладошками узоры на твоей груди поверх чёрной толстовки.
— Телефон, — вдруг говорю я, резко отстраняясь, и ты смотришь на меня с непониманием. — Телефон… Его нет у меня в карманах. Я держала его в руках, когда ты меня напугал, хотела снять сторис… и… Кажется, я выронила его от испуга, но не помню, где.
Следующие полчаса проводим на коленках, ползая по всем ближайшим кустам в поисках пропажи, пока ты с победным вскриком подымаешь руку с моим телефоном, который валялся где-то в луже. Он полностью мокрый, экран безнадёжно разбит, но это только мелочи — к счастью, хотя бы ещё работает.
Все в грязи, полностью выбившиеся из последних сил, падаем прямо на холодную землю под одной из сосен, почему-то смеясь — настолько глупая ситуация.
Ты невесть откуда достаешь термос с горячим чаем — ромашковым, единственным, от которого меня не тошнит. Мы укрываемся моим пледом, который совершенно не предназначен для двоих взрослых людей по размерам, но для нас это неважно.
Проводим несколько часов, просто лёжа в обнимку и смотря на ярко-синее небо над нами. Наслаждаемся тишиной момента, боясь упустить её. Это место имеет свою, особенную магию. Нашу магию. Наша с тобой тишина. Мы делим этот момент, эту тишину на
двоих уже троих.
Там, где тихо, мне впервые стало необыкновенно спокойно.
Но я не говорю это тебе, чтобы не нарушить момент. У меня будет ещё сотни возможностей сказать это после. Но сейчас я просто молчу, слушая твоё дыхание, чувствуя твоё тепло рядом и биение твоего сердца. Боюсь даже дышать, чтобы не шуметь.
Когда солнце едва касается верхушек высоких сосен, медленно приближаясь к горизонту, а свет становится более мягким и холодным, ты встаешь и подаешь мне руку, помагая встать.
— Пойдем, — говоришь мне, помогая подняться на ноги. — Уже вечер, скоро солнце зайдет, уже закат. Ты легко одета, а становится уже холодно. Нам лучше пойти сейчас, чтобы успеть вернуться в дом до темноты.
Мне очень не хочется уходить, хочется жить этим моментом вечно, но тут поднимается ледяной ветер, и я не могу не признать, что ты прав: даже плед уже не спасает от холода, температура воздуха стремительно падает.
Встаю, собираясь идти, но тут же замечаю, что ты как-то странно оглядываешься по сторонам, не понимаю, что произошло.
— Малыш… А ты помнишь, откуда мы пришли? — в твоём голосе сквозит волнение, но ты пытаешься не показывать это.
Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти глазами дорожку, по которой пришла сюда, но попытки безуспешны. Все сосны абсолютно одинаковы, ничем не отличаются, все сливается в одно, и где какая сторона — сказать уже невозможно. И я понимаю, что тропинки нет.
— Нет, — качаю головой, неожиданно чувствуя, как в горле резко пересохло от понимания. — А ты знаешь, куда идти? — мне страшно услышать твой ответ, потому что чувство тревоги в сердце все больше нарастает с каждой секундой.
— Тише, малыш, не волнуйся, тебе ведь нельзя, сейчас что-нибудь придумаем, обязательно, — успокаиваешь меня, как маленького ребёнка, лихорадочно шаришь по карманам и достаешь телефон. — Чёрт! — я вздрогнула. — Связь здесь вообще не ловит, интернет тоже. Навигатор не работает.
— Конечно, было бы странным, если бы это было не так, в такой глуши, — паника внутри меня нарастает все больше, мешает дышать, страх прокрадывается в сердце.
Как будто специально, поднимается ледяной, пронзающий до кости ветер, безжалостно обрывающий ветки с деревьев. Я содрогаюсь от холода, плед уже совершенно не помогает. Паника только усиливается, я не сдерживаюсь и отчаянно всхлипываю.
— Малыш, быстро успокойся. Все в порядке, я здесь, с тобой, слышишь меня? — быстро сжимаешь меня в объятиях и гладишь по голове, начиная качать из стороны в сторону, как ребёнка.
— Сколько здесь градусов ночью? Около нуля? А на мне только худи и джинсы, — смотрю отчаянным взглядом в пустоту, не реагируя на его слова. — В радиусе нескольких километров здесь — ни единой живой души, кроме нас и, разве что, птиц и диких животных. Как ты думаешь, какой шанс, что нас найдут?
— Все будет хорошо, обещаю, пока я рядом с тобой, — встряхиваешь меня за плечи, чтобы привести в чувство, и смотришь в глаза. — Пока я рядом, с вами ничего не может случиться, помнишь? Так что не смей даже думать о таком, поняла?
— Да, — выдавливаю из себя, силой воли сдерживая слёзы, внезапно поступивший от страха ком в горле.
Я должна быть сильной. Впервые не ради себя — ради нашей ещё нерождённой малышки. Я справлюсь. Мы обязательно выберемся.
— Вот и молодец, — улыбаешься ты, увидев, что я немного успокоилась. — Мы справимся. Нужно только придумать, что нам делать. Главное — мыслить трезво и не паниковать. Страх не даст нам ничего сделать.
Идею идти назад по памяти откидываем сразу — так можно только больше заблудиться, шанс найти дорогу или какой-нибудь дом лесника слишком мизерный, чтобы ради него рисковать, это мы понимаем оба. Лучше всего — оставаться на месте, хотя перспектива самая худшая. Движение — хоть какой-то признак действия, борьбы за жизнь. Но у меня слишком мало сил, чтобы идти, да и в темноте это невозможно.
Тем временем солнце опускается за горизонт, небо стремительно сгущается и темнеет. Кажется, только дождя сейчас не хватало. Температура становится ниже десяти градусов. От тёплых двадцати градусов днём при свете солнца не остаётся и следа. Меня начинает бить дрожь от холода, зубы против воли стучат. Ты снимаешь свою куртку и укрываешь ею меня, и я даже не пытаюсь сопротивляться, потому что понимаю, что из нас двоих я сейчас важнее тебя.
Ты сидишь рядом на земле, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Видно, что после нескольких часов попыток поймать хоть какую-то связь, безрезультатно, ты все-таки начинаешь впадать в отчаяние, хоть и продолжаешь говорить мне, что все обязательно будет хорошо. Но я вижу, что тебе не хватает силы сообщить мне главное — нам придётся провести целую ночь здесь. Хотя говорить это и не нужно — я и так понимаю это. И уже не сдерживаю рыданий. Слёзы градом текут по моим щекам, а ты больше не пытаешься их остановить, потому что я вижу, что сам — на грани.
Безнадежность. Отчаяние. Страх не за себя. И больше ничего.
Когда сумерки опускаются на землю, окончательно погружая весь лес в непроглядную зловещую темноту, я чувствую, как громко бурчит мой абсолютно пустой желудок. Под ложечкой уже сильно сосёт от голода. Голова кружится, когда я закрываю глаза и представляю аппетитный сочный стейк на ужин.
— К сожалению, если ты хочешь есть, могу предложить только убить какого-нибудь дикого кролика и поджарить его на костре, — я никогда не могла привыкнуть к твоим чёрным неуместным шуткам. — Но зато есть бутерброды, которые я взял с собой, на всякий случай, если ты проголодаешься, — ты протягиваешь мне полиэтиленовый прозрачный пакет.
— Кстати… Костёр, — вдруг бьёт мысль мне в голову. — Это же гениально. Как мы раньше не додумались… Он не даст нам замерзнуть.
Ты сам не веришь, что подобная глупая шутка может спасти нас. Насобирать гору сухих палочек, лежащих под ногами, не составило труда. Ты ищешь что-то по карманам, и на моих удивленный глазах с самым счастливым выражением лица достаешь… обычную зажигалку. Хотя я ненавижу, когда ты куришь, но сейчас я не была бы рада ничему так, как этой незатейливой штуковине.
Один щелчок — и спасительное пламя зажигается. Возле костра становится гораздо теплее, воздух в радиусе метра прогревается. Я грею свои замерзшие руки, чувствуя, как кровь расходиться по телу. В пакете оказывается всего два бутерброда с колбасой и сыром, но ты наотрез отказываешься есть, хотя должен быть голоден не меньше меня, отдавая оба мне. А у меня нет ни сил, ни желания сопротивляться.
Абсолютно холодная, безвкусная, скудная трапеза кажется мне раем, словно я не ела несколько дней. Проглотив свой ужин, я внезапно зеваю, понимая, что после всего уже не в силах стоять на ногах и держать глаза открытыми, веки сами собой опускаются.
— Иди ко мне, — ты подзываешь меня к себе, растягивая свою толстовку. — Ложись под мою толстовку, мне на голый живот. Так греются люди в экстремальных ситуациях, чтобы не замерзнуть. Будешь греться об моё тело.
И я не сопротивляюсь, понимая, что это правда. Ныряю под его кофту, как под одеяло, обнимая руками за торс, прижимаюсь к его обнаженной груди всем телом. От его тепла идёт жар, и я правда чувствую, что это помогает мерзнуть не так сильно, даже лучше куртки.
Это может показаться странным в данной критической ситуации, но… положив голову на твою грудь, чувствуя, как ты нежно гладишь меня по волосам, я вдруг почувствовала себя счастливой и спокойной, как никогда раньше в жизни, полное умиротворение на душе. Абсолютно глупая мысль, но… в тот момент я подумала, что готова даже замерзнуть этой ночью насмерть, потому что не боится умереть полностью счастливой.
Нашла своих и наконец-то успокоилась.
— Мой стержень… — все, что успеваю прошептать, прежде чем с умиротворенной счастливой улыбкой на лице дать вымученному организму окончательно провалиться в темноту, но сквозь пелену все равно успеваю услышать твой ответ.
— Моя нежность…
***
Утром не сразу понимаю, что вообще проснулась. Только через несколько минут осознаю, что меня кто-то со всех сил трясет за плечо.
Через силу открываю глаза, увидев лицо склоняющегося ко мне человека… Нет, не тебя. Незнакомый мужчина, уже лет под пятьдесят, с седеющей бородой, удивленно вглядывается в моё лицо. Замечаю на нём странную одежду, похожую на камуфляж, а затем перевожу взгляд на тебя, тоже сидящего рядом и ничего не понимающего.
— Как вы здесь оказались? — только и может спросить он у нас.
— Мы… ходили в лес гулять ещё вчера и заблудились, потеряли дорогу назад, — рассказываешь ты, и в твоём голосе слышу неверие:
спасены.
— Понятно все с вами, голубки, — улыбается, вставая в полный рост, убедившись, что с нами все хорошо. — Я охотник, живу здесь со своей семьёй, отсюда пешком до моего дома чуть больше километра идти. Там есть связь. Вы, наверное, пойдете со мной? — смотрит на нас, уже зная ответ, и мы синхронно киваем. — Меня Андрей зовут, — представляется наш случайный спаситель. Внезапно меня бьёт молния: что, если он нас узнал и поэтому так улыбается? — А вы кем будете? — выдыхаю с огромным облегчением: все-таки не узнал.
— Дан, — пожимаете друг другу руки.
—
Таня, — я не знаю, почему, но внезапная идея представиться своим именем показалось мне очень желанной. Ты смотришь на меня удивленно, но я лишь улыбаюсь.
— Хорошо, Дан и Таня, вставайте и пойдём, — улыбается нам.
Я делаю попытки подняться на ноги, но ты сразу же пресекаешь их и, несмотря на мои протесты, подхватываешь меня на руки, вынуждая обхватить руками твою шею, чтобы не упасть.
— Малыш, ты обессилена, не напрягайся, тебе нельзя ходить. Я понесу тебя, — шепчешь мне в ухо.
— Дан, но мы ведь здесь не одни! Немедленно опусти меня на землю, мне неудобно, — я смущенно смотрю в сторону нашего нового знакомого, который лишь улыбается, смотря на нас, потому что видимо считает наше поведение очень забавным.
Но ты игнорируешь мои слова, только удобнее перехватив меня, и уже пробираешься между деревьев вслед за нашим спасителем, показывающим дорогу. А я вдруг понимаю, что у меня нет сил сопротивляться, поэтому только крепче обнимаю тебя, и, закрыв глаза, пытаюсь поверить в то, что мы действительно спасены. Все будет хорошо. Даже не обращаю внимание на слабость, легкую боль в горле и заложенный нос: все это сейчас не важно. Сама не замечаю, как снова проваливаюсь в сон прямо у тебя на руках.
Счастливая.
***
Машина Орлова, ожидающая нас у ворот, сигналит, когда мы слишком долго прощаемся с нашим ангелом хранителем, как про себя я его назвала, и его женой, очень милой и доброй женщиной, примерно его возраста, но все равно невероятно красивой.
В доме наших спасителей меня уже успел осмотреть врач, который приехал по твоему вызову, хотя я и убеждала тебя, что чувствую себя хорошо, но ты слишком волновался за
нас. Если бы что-то случилось с нашей малышкой, ты бы себе никогда в жизни не простил.
Но, к огромному счастью и облегчению, все обошлось. Доктор диагностировала лёгкое переохлаждение и как результат, простуду, но с ребёнком все было хорошо. Только Богу известно, как, но наша малышка выжила. Угроза выкидыша уже практически миновала, хотя врач и настоятельно советовала двигаться как можно меньше, а на всякий случай — в ближайшее время лечь на несколько дней в больницу, в профилактических целях.
— Пожалуйста, возьмите, мы не можем так, понимаете, — ты смущенно пытаешься отблагодарить нашего «ангела-хранителя» внушительной суммой. — Возьмите, как благодарность за то, что спасли, хотя моя благодарность не может считаться деньгами.
— Глупости какие, — наотрез отказывается мужчина. — Единственная благодарность, то, что мне действительно нужно от тебя услышать… Пообещай, что с тобой
они всегда будут счастливы. Что она никогда не будет плакать с тобой, — смотрит на тебя самым серьёзным и суровым взглядом.
Я застываю на его слове «они», думая, что ослышалась. Но... Откуда он знает? Никто из нас ничего не говорил им о нашей малышке... Но тут же улыбаюсь: он ведь ангел-хранитель. Все знает. Просто почувствовал.
— Обещаю, — не колеблешься ни секунды, голос твой твёрдый и серьёзный, как никогда. — Нет, клянусь своей жизнью. Но, правда, не могу обещать насчёт того, что она не будет плакать. Только от счастья.
Улыбаюсь и чувствую, как глаза наполняются слезами. Потому что знаю:
не отпустит.
Сильнее всех друг друга держат.
Он — её стержень.
Она — его нежность.
Не отпустит их.
Уже никогда в жизни.
