Огонь в твоих глазах

Жалость. Фингон никогда не думал, что в его сердце появится жалость к тому, кого некогда практически обожествлял, считая самым лучшим во всех отношениях, практически непобедимым. Глядя на искалеченного Маэдроса, сын Фингольфина понимает, что прежним его друг уже не будет, а вслед за личностными изменениями подтянутся изменения и в их отношениях. Потом появилась обида. Сложно сказать, на кого именно — на самого Маэдроса, который, подобно своему бирюковатому отцу, решил запереться в крепости и прекратил общение почти со всеми своими друзьями, или же обида была на его братьев, которые словно и не были рады, что Фингону удалось вырвать феанариона из лап Моргота. Это походило на обиду в соревновании, когда приз достается, как тебе кажется, не самому лучшему кандидату. Самым последним пришел голод. Голод физический, по столь желанному телу. Фингон не был близок с Маэдросом очень долго и даже не мог знать, появился ли кто-нибудь у его любовника, ведь какое-то время даже сыну Фингольфина не были рады в крепости. Нолдо не мог знать, что за страхи гложат первенца Феанора, как и не мог получить от него желанные ответы на ряд вопросов, терзавших его сердце, а потому эти ответы он дал себе сам. И в то же утро велел седлать лошадей. *** Маэдрос очень любил одиночество. Даже не так — он его ценил. Он ценил важность момента, когда ты можешь полностью позволить желанному занятию увлечь тебя, захлестнув волной с головой, ведь большую часть своей юности старший сын Феанора был лишен такой возможности. Братья, кузены, гости в доме лишали возможности посвящать время себе, хотя, было бы нечестно сказать, что рыжеволосый нолдо не любил внимание. Напротив, это внимание кормило его внутреннее пламя, которое горело даже ярче, чем у отца, но порой наблюдение со стороны становится болезненным. Особенно, когда твоя не слишком хорошая репутация шагает далеко впереди тебя. Если раньше, проезжая по городским улочкам, Маэдрос чувствовал на себе восторженные взгляды прекрасных нисси, то сейчас порой избегал просто выйти из комнаты, потому как острое ощущение, что к его правой культе приковано внимание абсолютно всех жителей Химринга, не покидало лорда даже ночью. А с учетом того, какая слава сложилась о Первом Доме после не так уж и давно минувших событий, повышенное внимание со стороны порой граничило с угрозой нападения. Но более всего горело сердце у Маэдроса о своем лучшем друге, чей облик он представлял перед своими глазами каждый раз, как отойти в мир беспокойных сновидений, и этот облик терзал его сердце и плоть, не давая покоя. О, видят Валар, как он хотел снова ощутить в объятиях это прекрасное сильное тело! Его с головой накрывала сладостная истома, когда он вспоминал те часы, проведенные вместе, когда они могли позволить себе наслаждаться друг другом в полной мере. Но сейчас это более было невозможно. Всякий раз бросая взгляд на свою культю или шрамы на лице, осознание безвозвратности ушедшего все отчетливее закрадовалось в голову Маэдроса. Он почти был уверен, что у его Отважного кто-то появился. Кто-то, кого также заманили в сети статность и мужественность, а что более того — пылкий огонь в глазах, особенно ярко полыхающий в момент соития или любовной игры, когда Фингон игриво улыбался, слегка прищурив свои серо-зеленые глаза. Кто-то другой теперь будет ловить стоны этого мужа и сам выгибаться под ним, но уж точно это не будет однорукий калека, который уже, казалось, и забыл, что это значит — чувствовать тепло чьего-то тела. Именно в таких мыслях, преисполненных горестных воспоминаний, переживаний о будущем и самобичевания, и коротал свои дни сын Феанора, пока в один прекрасный вечер ему не объявили, что его спаситель грозится взять крепость приступом, если его сейчас же не пропустят внутрь. Маэдрос, удивленный, но не испуганный, поднялся. Его сердце забилось так быстро, что было готово вырваться из груди, но когда в зал вошел Фингон, да еще и с мечом наготове, лорд Химринга уже был не уверен, от чего именно так беспокойно бьется его сердце. Не было ни объятий, ни даже рукопожатий, лишь горящие огнем глаза сына Финголфина, который едва держал себя в руках, чтобы не дать волю всем тем эмоциям, что клокотали у него в душе. -Может ты мне объяснишь, что происходит? Фингон нетерпеливо переступал с ноги на ногу, судорожно сжимая рукоять меча и буквально ощущая на себе пристальный взгляд сгурдившихся позади него дружинников Маэдроса. -Я? Это оказывается я должен вдаваться в объяснения? Меня не пускают к тебе вот уже который раз и я должен угрожать, чтобы попасть внутрь, но объяснять что-либо нужно мне, да?! Маэдрос жестом отослал своих воинов из зала и тотчас закрыл за ними двери, хотя и не был уверен, что поступает правильно. Он не боялся своего друга, вовсе нет, но перманентное ощущение опасности никогда не покидало его с самого первого дня пленения. -Не вопи так, тебе слышно даже на кухне. -Да балрога я имел на твоей кухне, я жду объяснений! Меч полетел куда-то в сторону, а следом и дорожный плащ Фингона. Разгоряченный, злой и очень красивый — он подошел совсем близко к Маэдросу, практически касаясь его корпусом своего тела. Он вновь заговорил, но уже куда спокойнее, однако все еще с некой горечью на словах, которую питал не таящий лед в глазах феанариона. -Почему ты спрятался от меня? Почему не хочешь видеть? Я имею право знать. -Дело не в тебе. В данную минуту Маэдросу хотелось лишь одного — бежать. Бежать, скрыться от этого взгляда, проникающего под кожу, от этих робких прикосновений горячих пальцев к его холодной кисти левой руки. -А в чем? -Ох, я прошу тебя, давай не сейчас… -Ну уж нет. Мы поговорим именно сейчас! Глаза Фингона метали молнии. Он скрестил руки на груди, выжидательно глядя на кузена, который метался между желанием выбросить гостя из окна и самому туда прыгнуть. -Неужели ты не понимаешь? — Маэдрос бессильно уронил руки вдоль туловища, принимая неизбежность разговора. — Посмотри на меня! -Смотрю. — Сын Фингольфина упрямо продолжал прожигать дыру в друге, медленно, но верно, сокращая между ними расстояние. — Скажи, что я должен увидеть? -Калеку, например? — Ядовито выплюнул Маэдрос, скривив красивые губы. — Или ты не только шрамы на лице, но и этого не видишь? -Какое это имеет значение для наших отношения? Фингон терпел. Даже когда изуродованную конечность ему буквально сунули под нос. Он сын Фингольфина, а не этого безумца Куруфинвэ, он сумеет совладать с гневом. Но Маэдрос и впрямь испытывал его сдержанность на прочность. Он сыпал соль на сердечные раны любовника, словно специально стараясь его оттолкнуть, заставить уйти. -Я все оставил там, всю свою жизнь! Ничто уже не будет как раньше! -Почему? — Фингон наконец сумел припереть Маэдроса к стенке, как в прямом, так и в переносном смысле этого слова. Он крепко обхватил его бедра руками, носом утыкаясь ему куда-то в область ключиц. — Почему меж нами ничего не будет прежним? Почему я не могу снова ласкать тебя, почему не могу быть с тобой? Потому что ты, балрог тебя задери, решил, что мне есть хоть какое-то дело до количества у тебя рук и шрамов на заднице? Маэдрос удивленно замолк. Его Отважный ругался редко и еще реже был зол, но сейчас то была злость смешанная с вожделением, которому долгое время не давали выхода. -И тебе не будет…противно? -Ох, просто заткнись! Когда Фингон схватил любовника за шею и притянул к себе для поцелуя, сын Феанора уже не противился. Его левая рука легла на ягодицу друга, сминая ее в привычном собственническом жесте, как когда-то давно, плавно двигаясь выше по мускулистой спине к густым смоляным волосам. -Я думал ты больше не захочешь… — Прохрипел феанарион, когда поцелуй прервался и он снова взглянул в любимые, горящие огнем глаза. -Ты самый большой идиот, которого я встречал. Фингон улыбался. Его белоснежные зубы царапнули ключицу в вырезе простой льняной рубахи, а следом по коже прошелся горячий язык, двигаясь все ниже, пока не столкнулся со столь ненавистной в данный момент тканью. Он провел рукой по возбуждению любовника, чувствуя, как сам наливается кровью, но торопиться ему не хотелось. Его целью было излечить друга от всех страхов, что поселились в его сердце. -Ты думаешь, я спас тебя в память о старой дружбе? Думаешь, мне нужен кто-то другой, сын моего дяди? -Ты заслуживаешь лучшего… -Позволь мне решать самому. Фингон сам уже тверд в паху и нетерпеливо трется о возбуждение кузена, издав звук полный страсти и желания. -Как же я хочу тебя… Маэдрос, наверное, впервые в жизни густо краснеет, но не прячет глаз, а наоборот, всматривается в любимого, силясь запомнить каждую черточку его лика. Фингон не спеша высвобождает его естество из штанов, после чего ведет здоровую руку к своему паху. -Прошу тебя, Майтимо. Я не могу больше, не изводи меня. Рыжеволосый лорд так же медленно тянется к завязкам на брюках и неловко спускает их до середины чужих бедер, после чего обхватывает ладонью чужую эрекцию. Они начинают двигать руками абсолютно синхронно, сначала словно лениво, впитывая каждую секунду удовольствия, пока наконец терпение обоих не подходит к концу и они не срываются, в бешеном ритме давая друг другу долгожданную разрядку, соединив тела в порые неконтролируемой страсти. Они прижимаются друг к другу, сплетая пальцы и все время целуясь как сумасшедшие, пока наконец не изливаются на одежду, издав единый стон, полный наслаждения и облегчения. Какое-то время они так и стоят у стены, рвано дыша, словно загнанные звери. На щеках обоих горит яркий румянец, а в глазах плещется искренняя радость, перемешанная с любовью. Истинной, непотухающей с годами. -Ты такой идиот, Майтимо. — Фингон ласково целует любовника в шею, обнимая его стан обеими руками. — Сам сочинил неизвестно что, сам поверил. -Я думал, ты меня просто жалеешь. Я видел это в твоих глазах. -А сейчас что ты думаешь? -Что я идиот. Фингон счастливо смеется, чувствуя в своих волосах руку Маэдроса, столь нежно перебирающую его волосы, выбившиеся из кос. -Я тоже много чего надумал. Что я тебе больше не нужен, что ты решил оставить все в прошлом… -Никогда! — Пылко шепчет другу феанарион, прижимая чужое тело к своему, казалось, слишком крепко. — - Я никогда больше не отпущу тебя, Финьо! И это не в силах изменить никакая Клятва.