Like tree, like fruit

— Как ты думаешь, Рик, почему она не пришла? О-она, она забыла про меня? Или... или это был пранк? А может, у неё возникли какие-то важные дела... — Именно, Морти. Одно весьма, весьма важное дело: толстый хуй её нового дружка, — угрюмо говорит Рик, глядя в стекло перед собой: его так заебал этот бестолковый базар, он готов отдать половину оставшейся жизни, лишь бы больше не слышать его. Грёбаный Гранглок с его вихревыми бурями, грёбаные гранглокцы, сами не знающие, чего хотят больше — воевать или разоружаться. Грёбаный Морти с его вечными пиздостраданиями по поводу Джессики, остопиздевшими Рику настолько, что он всерьёз думает похитить её и привести к нему связанную и с кляпом во рту — это, по его мнению, единственный способ для Морти получить желаемое. — Какой же ты мудак, — говорит Морти расстроенно. Отворачивается к окну и наконец-то затыкается. Рик вздыхает с облегчением: тишина для его настрадавшихся ушей — словно райская арфа. Можно наконец откинуться в кресле, перестав притворяться, что ведёшь корабль сквозь рой метеоритов, и достать флягу. И, когда мальчишка вот так молчит, отвернувшись, он как будто бы один в тарелке — наедине с Космосом. Как раньше, когда он был молод и свободен — были только Звёзды, его пиратский корабль и он за штурвалом. И когда не было этой... занозы в заднице. Рик пьёт, запрокинув голову, большими глотками, поэтому слышит только со второго раза: — Дай мне тоже... пожалуйста. Тихо, но уверенно. Рик давится водкой, в изумлении таращится на пиздюка. — Что? Ч-чё ещё за нахуй, Морти? Т-ты хочешь пить? Корабль, дай ляле газировку. — Я не хочу газировку, — возмущается Морти. — Хочу того, что у тебя во фляге. Рик смотрит на внука и думает, не подменили ли ему в Цитадели пиздюка, пока он решал дела. — Малыш Морти, у меня во фляге серьёзный сорокаградусный напиток, который можно только взрослым, достигшим двадцати одного года, мужчинам... Похуй, я просто не хочу, чтобы ты изблевал мне тарелку. Хуй тебе, Морти, а не фляга. Корабль, дай ляле пиво. — Блядь, Рик, да сунь ты своё пиво себе знаешь, куда?.. — Морти смотрит враждебно, тянется к фляге. Рик отводит руку, скептически вздёргивая бровь. — Малыш хочет почувствовать себя взрослым? Морти хмурит брови, глазёнки горят какой-то упрямой решимостью. Рик любовался бы вечно на злого пиздюка, но не в его правилах таращиться больше секунды на объект сексуального вожделения — либо вали и трахай, либо завязывай таращиться. Рик завязывает, отворачиваясь и снова кладя руки на штурвал, снова, в миллионный раз, удивляясь, какого лешего его, гения и мизантропа, так переклинило на этом недоразвитом отпрыске его недоразвитого зятя. — Хочу быть как ты, — говорит Морти с тоской. Рик косится, не веря, что ему не послышалось, но следующие слова Морти отменяют его инфаркт от счастья. — Х-хочу быть таким же бессердечным, никого не любить, ни от кого не зависеть. Чтобы мне до пизды было, нравлюсь я кому-то или нет. Х-хочу напиваться в говно и плевать на всех. У Рика на коленях лежит семидесятизарядный бластер, под сиденьем валяется вакуумный аннигилятор. Вокруг открытый космос, а в кармане у него — портальная пушка, которая позволит ему замести следы и свалить бесследно, если он всё-таки поддастся искушению и пришьёт этого злоебучего маленького засранца одним из нескольких десятков доступных ему сейчас способов. Но Рик всего лишь скрипит зубами, всего лишь сжимает пальцы на штурвале, всего лишь прожигает взглядом дыру в лобовом стекле. Когда кровь перестает тяжко стучать от гнева в голову, бросает взгляд на Морти — сидит, пялясь в окно, как ни в чём не бывало. Рик — худший дедушка во Вселенной, и они оба это знают, так какого хуя делать вид, что это не так?.. На кой ляд ему заботиться об этом паршивце, ограждать его от поспешных решений, если ему захотелось чего-то запрещённого, он что, ему мамка? В конце концов, Бет в курсе, с кем её сын проводит время, и уж если она не против космических перестрелок, то стоит ли беспокоиться из-за двух жалких капель бухла?.. Похуй. — Вперёд, Морти, — говорит Рик, протягивая внуку флягу. — Сделай шаг навстречу взро-оо-слой жизни. Только потом не жалуйся, что я тебя не предупреждал. Морти тянет руку, и Рика окатывает запоздалым ужасом — что же он делает?.. Морти хватает флягу, делает осторожный глоток — всё, назад пути нет, Рик следит заворожённо, как дёргается его горло, успевает подумать: «Бет меня убьёт», а в следующую секунду уже громко ржёт над тем, как Морти задыхается и хватается руками за шею. — Фу, — хрипит Морти, ловя ртом воздух. — Мне горло обожгло, как ты это пьёшь?.. — Если садишь дни напролёт, то глотка привыкает, Морти, будто воду пьёшь. — Фу, — Морти высовывает язык, вертит головой. Глупый мелкий пиздюк. Рик отбирает у него флягу, и Морти протестует: — Стой, куда?.. я, я хочу ещё!.. — Тебе же не понравилось. Морти глупо хихикает, Морти похож на ходячее пособие для несовершеннолетних о вреде употребления алкоголя — его лицо краснеет, на нём появляется дебильная улыбка. — Мне, мне так тепло, — шепчет Морти. Вот ведь пиздёныш, развезло с одного глотка, думает Рик. — Можно ещё, ну пожалуйста?.. — Хорош с тебя, домой пора. — Ой, да ладно, тебе жалко, что ли? — Морти развязно тянет слова, его глаза блестят. — Оказывается, это так прикольно. Ты всё время себя так чувс-ствуешь? — у Морти заплетается язык, и он весело хохочет, Рику даже завидно — когда-то, полвека назад, и он был сопливым пиздюком, которого вставляло с одного глотка. Может быть, пускай пиздёныш познает все прелести алкогольного опьянения прямо сейчас, у него под боком? Не в какой-нибудь сомнительной компании, где его до кучи растлят и приобщат к наркотикам, а с ним, вроде как под присмотром. Интересно, какой Морти под градусом — весёлый и безбашенный, как его дед, или хмурый и депрессивный, как его мать? А может, и вовсе в стиле «выпил-упал-проснулся»?.. В любом случае, будет над чем поугарать. — Забирай. Только, только не торопись, а не то заставлю полы драить, усёк?.. Морти расплывается в блаженной улыбке, хватает флягу, пока Рик не передумал. Второй глоток даётся ему явно легче, чем предыдущий, а третий и вовсе на раз-два. Прикрыв глаза, Морти откидывается на сиденье, дышит сквозь приоткрытый рот, его ресницы слегка дрожат, Рик старается не пялиться, но получается плохо. — Так тепло, — снова говорит Морти, открывает глаза, поворачивается к деду. — Я понял, почему люди на это подсаживаются. — Я рад за тебя, — сухо говорит Рик. — Надеюсь, тебе не захочется узнать, почему люди подсаживаются на мет и так далее, Морти. По крайней мере, не от меня. — Почему?.. Рик недоумённо глядит на внука. Смутное чувство подкрадывающегося пиздеца начинает припекать задницу, и он тупо переспрашивает: — Что почему? — Почему не от тебя? Морти выдыхает слова, смотрит исподлобья и выглядит совсем как те девчонки, кондиция которых подходит к состоянию «готова снять трусики и взять в рот твои яйца». Рик гонит из дурной башки дурные мысли, берётся за штурвал. — Всё, Морти. Развлечения окончены, пора домой. — А если, если я хочу, чтоб ты меня научил? Рик поворачивает голову. Его внук улыбается ему, закусив губу и вздёрнув бровь. Вот значит, как выглядит Морти под алкоголем — как юная бесстыжая блядь. Пятьдесят с хуем лет назад Рик проснулся в борделе, надравшись накануне первый раз в жизни, в одной кровати с голым волосатым мужиком с елдой размером с локоть. — Ещё слово, Морти, и я научу тебя, как спать на заднем сиденье. — Ну Ри-ик, — канючит Морти. Иисусе, когда этот пиздюк успел стать таким бесячим? Таким... провоцирующим? — Я же не прошу мне мета, просто, просто потуси со мной, как... как напарники после удачного дела, а? Я уже взрослый, мне це-целых ше-шестнадцать, ну Рик, ну давай повеселимся, ну давай! — Я не против веселья, Морти, если ты имеешь в виду мороженое, — говорит Рик сквозь зубы, но Морти отмахивается от этих слов, как от домашнего задания по математике. — Хочу по-взрослому, Рик. Хочу набубениться со своим дедушкой, как два настоящих космических пирата, — говорит Морти, сверкая глазами. А хуй с тобой, думает Рик — быстрей наклюкаешься — быстрей тебя вырубит. — Окей, Морти. Как скажешь. Рику известны все злачные места Галактики, и, особо не парясь, он меняет курс к ближайшему из них. Наверно, они даже были там парочку раз вместе — Рик бухал, а Морти пытался восполнить дефицит сна, прикорнув на мягких подушках на диване в углу. Не самый паршивый вариант для внуко-дедовской тусы — клопов нет, особой грязищи вроде тоже. Не особый шик, конечно, но для набубениться — в самый раз. На этот раз Рик заказывает бухло в номер — неохота сидеть в баре под подозрительными и насмешливыми взглядами местной тусовки. Сжав в руке бутылку лучшего тутошнего пойла, Рик подымается наверх, Морти, спотыкаясь и хихикая, как классическое пьяное говно, тащится за ним. — Опа, смотри, Рик, они дали нам номер с двуспальной кроватью! — выпаливает Морти, едва завалившись в номер. Рик закрывает дверь, запирает замок. — Ты собираешься бухать, Морти, тебе вообще не понадобится кровать. Или... или ты хотел бы, чтобы дедушка снял для тебя проститутку, а сам свалил спать в другой номер? — Нет, Рик, фу, ты чего? — Морти по-настоящему пугается, и Рик почему-то чувствует облегчение. Не то чтобы он не догадывался, что его малыш когда-нибудь перестанет сохнуть по недостижимой Джессике и обратит внимание на что-то более доступное... Но не сегодня, не в этот раз, когда-нибудь потом. — Давай, давай пить прямо из горлышка, если ты не против, — предлагает Морти, присаживаясь на краешек кровати. Хмыкнув, Рик пожимает плечами, отвинчивает пробку, протягивает внуку бутылку. Тот делает небольшой глоток, поморщившись, отдаёт бутылку Рику. — У тебя во фляге вкуснее было. — Да что ты говоришь, — ухмыляется Рик, делая хороший глоток. Морти успело слегка попустить, он сидит на краю, явно смущаясь, отводя глаза. Рик садится рядом, суёт локоть Морти под ребро, тот возмущённо айкает. — Ну, Морти, ты всё это затеял, развёл меня на бухич и сидишь с кислым лицом, а ну прекращай. Морти улыбается ему, нервно смахивая волосы с лица. Рику делается вдруг тепло и задорно, он как будто заразился от Морти его неопытностью. Он бухает полвека, он прекрасно знает, что бухло превращается в депрессант, стоит пропустить пару шотов, значит, нужно влить в мальчишку ещё глоток, пока он не скис окончательно. — Ну давай, Морти. Рик передаёт внуку бутылку, любуется тем, как тот запрокидывает голову для глотка. Морти возвращает ему бухло, и Рик замечает, что он дрожит. — Ну и ну, сам подначивал меня, а как дошло до дела — хвост поджал, да, Морти? Нечестно так поступать, разводить дедушку на выпивку и оставлять его набубениваться в одиночестве, Морти. Морти смеётся, Морти снова забирает у него бухло, пьёт, уже гораздо смелее. Рик от него не отстаёт, Рику наконец-то весело и хорошо, и он больше не переживает о том, что спаивает родного внука — хорошо-то как, душевно всё идёт. Они бухают, ржут и вспоминают, как уделали гранглокцев, как хорошо провели время в Блипс-энд-Читс на той неделе, как Джерри недавно напоролся на осиное гнездо на чердаке и три дня ходил с лицом, похожим на морду французского бульдога. Морти весело смеётся, Рик любуется им почти не таясь — всё равно оба бухие, никто и не вспомнит. Рик валится на кровать, когда его позвоночник отказывается удерживать вертикальное положение, спустя секунду Морти следует его примеру. Его волосы щекочут Рику щёку, его пальцы подрагивают где-то в двух миллиметрах от руки Рика. — Расскажи про свою группу, — просит Морти. — Ту, где были ещё Птичья личность и Сквончи. Вы сначала начали играть вместе, а потом стали террористами, или наоборот? Рик смеётся. Хороший вопрос, он и сам не помнит. — Эээ-то что-то из области вопроса, что было раньше: яйцо или курица, Морти. Мне, мне кажется, мы начали играть и одновременно стали космическими пиратами, я думаю, было именно так, Морти. Рик льёт водку себе в рот лёжа, Морти пытается повторить его трюк, конечно, у него нихера не выходит, теперь от них обоих, а также от кровати несёт водкой что дай боже. — Однажды, Морти, однажды у нас спиздили корабль, ты можешь себе такое представить. Драные грибглобы подрезали мою тарелку, пока мы останавливались на заправке отлить, и нам было бы похуй, если бы мы были не на гастролях и не оставляли заявки на кромулонский фестиваль... — Вы добровольно участвовали в этом беспределе? — не веря, спрашивает Морти. — Мы участвовали вообще во всём, Морти! В любой дыре, на каждом фесте мелькали наши задницы, мы увлекались спидами и жутко хотели стать популярными. Так вот, Морти... мы умудрились угнать чужой корабль с той заправки, догнать грибглобов, надрать им булки и отжать наш корабль обратно, и мы были на сцене ровно в ту секунду, когда кромулонцы уже были готовы разнести в клочки планету Птичьей личности. Дисквалификация, помнишь, Морти?.. — Ещё бы... Сколько же планет эти ублюдки расхуячили за это время?.. Рику приятно вспоминать прошлое, но гораздо приятнее то, что Морти слушает его, что ему интересно. Рик уже не думает о том, что эта туса похожа на все тусы, заканчивающиеся сексом по пьяни, он просто рад, что нашёл кого-то, кому так приятно ездить по ушам. И что это, чёрт возьми, Морти. — Ты такой охуенный, — говорит Морти, и Рик немного отодвигается, чтобы посмотреть на него. Морти выглядит пьяным, как и положено после половины бутылки водки, а ещё он выглядит поехавшим и готовым в любой момент спизднуть какую-нибудь хероту. — Ты, ты такой мудила на самом деле. Понятия не имею, нахуя я каждый, блядь, грёбаный раз рву жопу для тебя. Нав-наверно, потому, что ты круче всех, кого я знаю. Мне, мне кажется, что я бы умер за тебя. — Ты в говно, Морти, — говорит Рик, и Морти смеётся. — А ты прям нет?.. Ну, по крайней мере я точно получше, чем мудачьё, окружавшее меня в мои шестнадцать, думает Рик отстранённо, глядя прямо в плывущие от спиртного карие глаза — хотя на самом деле он в этом вовсе не уверен. — По крайней мере, я отдаю себе отчёт... Слишком, слишком сильно похоже на пиздёж, Санчез. Кого ты вообще обманываешь? — Да в рот я ебал твой... отчёт, — пьяно растягивая слова, говорит Морти — совсем как он сам, только голос на три тона выше — такой дурацкий, подростковый, ломающийся. Такой пьяный. Внезапно Рик обнаруживает, что его нога лежит на ноге у Морти. И в тот же момент Морти укладывает поверх его бедра вторую ногу. Ещё за руки не хватает взяться, усмехается Рик про себя, но Морти не делает этого, Морти просто лежит рядом, просто молча смотрит на него. Затем — решившись — садится на кровати, взбирается на него верхом, упирается ему в бёдра своей тощей задницей. — И что, что ты такое творишь, Морти? Рик удивляется тому, насколько охрип его голос. Скулы Морти горят огнём, когда его лицо приближается, он закрывает глаза в последний момент перед тем, как поцеловать своего деда. Рик успевает почувствовать своё сердце, а ещё подумать: «Не смей отвечать, мудила, не смей». Но он так долго хотел этого, он так часто представлял себе это, и он в такое говно, что не может остановить свои руки, взметнувшиеся наверх с одеяла, вцепившиеся в тощие, обтянутые джинсами ляжки. — Хочу тебя, — рычит Морти в его зубы, и он вцепляется в мальчишечьи плечи, рывком стаскивает его с себя и прижимает к кровати. Тяжело дыша, всматривается в широко распахнутые глаза, ища хоть тень испуга, но там лишь похоть и кураж — Иисусе, как часто он видит это выражение лица в зеркале, забегая ополоснуть лицо между серией шотов, отсосом в сортире и какой-нибудь космической пиздиловкой. — Я не особо-то подходящий вариант для тебя в этом плане, Морти, — говорит Рик, пожирая глазами приоткрытые губы, поблескивающие между ними жемчужинки зубов, скулы, покрытые слабым румянцем. Не то чтобы он считал себя порядочным — какая, к чёрту, порядочность, его совесть издохла в агонии где-то между одиннадцатым сентября и его разводом с женой. Срать он хотел на все нормы морали и тех, кто их соблюдает, если пиздюк сам просится ему на член — схуяли ему отказываться? Другое дело, если наутро мальчишке станет стыдно, и их приключения пойдут по пизде из-за ссаной гормональной хуйни — такой поворот ему нахер не нужен. — Ты худший из вариантов, Рик, — говорит Морти, пялясь на него сквозь ресницы и ведёт коленом у него между ног, а потом обвивает его ногами. — Трахни меня... пожалуйста. — Маленькая шлюха, — говорит Рик. И тянется снять с него футболку. Морти помогает ему, неуклюже ворочаясь и пьяно хихикая, и ему хочется закрыть ему рот ладонью, чтобы заткнуть. Отшвырнув футболку, Рик обшаривает взглядом распластанное перед ним тело: слишком щуплое, слишком по-детски нескладное — узкие плечи, выпирающие локти, тонкая бледнючая кожа — космический авитаминоз, не иначе. Внезапная волна нежности грозит поставить затею с совращением внука под срыв — Рик тянется за бутылкой, откупоривает её зубами, выплёвывает пробку и делает три хороших глотка — должно помочь, уже почти помогло. — А мне?.. Морти облизывается, смотрит дерзко. Рик пялится на него с секунду, затем, ухмыльнувшись, набирает в рот водки, склоняется над ним, прижимается к его губам. Морти с готовностью открывает рот, принимая от него алкоголь, успевает проглотить во время поцелуя. Рик снова чувствует, как его бьёт дрожь — и вряд ли от холода. — И хочется, и колется, да, малыш? Морти молча лыбится и лезет к его ремню — типа храбрый. Посмотрим, каким храбрецом ты у нас будешь завтра, думает Рик и прикрывает глаза, когда Морти обхватывает его член рукой. Он знал, что так будет. Знал ещё до того, как они переступили порог этого номера. Знал ещё там, в тарелке, за сотню парсек от этого драного отеля, когда позволил Морти выпить из своей фляги. Яблочко, мать его, от яблоньки. — И давно ты перешёл на гей-порно? — ворчит Рик, оставив след от зубов на тонкой коже шеи, возле подбородка. — Что-то я не заметил. — Думаешь, думаешь, я позволил бы тебе взломать свой настоящий аккаунт на порнхабе? — мурлычет Морти. И остаётся без штанов. — Ах ты... мерзкая маленькая потаскушка, — бормочет Рик, роясь в ящике тумбочки в поисках тюбика. — Да хорош, эти блядины что, забыли оставить смазку?.. А, нет, вот она. Алкоголь алкоголем, но жопа от водки шире не становится, и Рик выливает щедрую порцию смазки на свои пальцы. Морти кусает губы, краснеет и отворачивается, затем, спохватившись, ловит его взгляд, пока он разминает тугую девственную задницу. Если маленькому паршивцу станет стыдно с утра — пускай хоть жопа саднить не будет. — Хочешь, чтобы твой дедушка трахнул тебя? — спрашивает Рик, обводя пальцем дырку по кругу. Мальчишка опять дрожит — да что ж такое-то. Покопавшись в кармане халата, Рик выуживает самокрутку, поджигает. — Ч-что это, Рик? — спрашивает побледневший Морти, явно радуясь отсрочке. — То, что тебя согреет, детка. Рик раскуривает папиросу, сильно втягивая щёки. — Знаешь, как курить по-индейски? — Так же... как ты меня сейчас поил? — спрашивает Морти, Рик кивает. Морти приоткрывает губы, и Рик набирает полный рот дыма. Склонившись над внуком, с силой выдувает дым в его рот. Морти старательно втягивает, закашливается, Рик тревожится первое время — но он не настолько мудак, чтобы подсовывать в первый раз что-нибудь чересчур сильное родному внуку. — Ну как? — спрашивает Рик, дотягивая косяк. — Хо... хорошо, — отвечает Морти, делающийся слегка растерянным. Рик гладит его голую грудь, бедро, залипнув на ощущении нежности кожи, не спешит продолжать — нужно подождать минутку, хоть трава и афродизиак, но не моментально же. — А теперь добавим градус, чтобы смягчить эффект, — говорит Рик и снова тянется за бутылкой, наливает немного водки в крышку. Осторожно просовывает руку Морти под затылок. — Открой рот — теперь не обожжёт. Морти послушно открывает рот, и Рик, медленно наклоняя крышку, льёт ему водку на язык. Проглотив, Морти радостно улыбается — и правда, не обожгло. Рик стирает с его нижней губы капельку водки, не удержавшись, проводит пальцем вдоль дёсен. — Ну как, согрелся? — спрашивает Рик, не думая о том, что будет завтра, о том, что он всерьёз собрался выебать сына своей дочери, о том, что он худший дед на свете. Трава делает своё дело — теперь он думает лишь о том, что наконец-то услышит, как Морти стонет, когда кончает. — Ага, — говорит Морти, переставший наконец трястись. Поднимает руки, засовывает ему под водолазку. Его член, слегка опавший во время перекура, уже снова стоит. Поколебавшись — хер его знает, будет ли Морти приятно пялиться на его шрамы — Рик стаскивает и отшвыривает халат, за ним водолазку. Задирает тощее бедро, возвращая пальцы в Мортину задницу. Морти дёргает задом, вскрикнув и тут же зажимая рот кулаком — кажется, у Рика всё на мази. — Можешь кричать и-или стонать, если хочешь, — говорит Рик снова охрипшим голосом — Морти двигает задницей ему навстречу и, кажется, плохо соображает. — Д-да, Рик, — шепчет Морти. — Хорошо, как скажешь... Однако кулак остаётся на месте — сжатые до белизны пальцы вскоре покрываются красными следами от зубов, Морти жмурится и изгибается, и Рик останавливается, чтобы расстегнуть штаны. — Бля, — говорит Морти, увидев рабочий размер деда, замирает с задранной ногой. — Бля, Рик, мне, мне страшно. — Если, если не готов, давай просто отдрочим друг другу, и дело с концом, — предлагает Рик, которому вообще-то тоже сильно не по себе от перспективы порвать зад малолетнему внуку. — Бля... — хнычет Морти, отворачиваясь. — Я не хочу дрочить, я хочу... по-настоящему... Рик хочет «по-настоящему» ещё с тех пор, как его впервые скребнуло под рёбрами какой-то давно забытой тоскливой хуйнёй — год назад, когда мальчишка спиздил у него кристалл смерти и отказался от него ради своей ненаглядной Джессики. Рик стискивает волю в кулак и начинает по миллиметру, максимально бережно протискиваться во влажную от смазки, пульсирующую тесноту. Морти затаивает дыхание, терпит изо всех сил — его терпеливый малыш, его умничка, Боже, какой пиздец. — Вот умничка, — шепчет Рик, с которого вдруг падают нахуй все маски, весь его цинизм и похуистичность идут нахуй. — Моё... солнышко. Мой храбрый мальчик. «Солнышко» сжимает зубы изо всех сил и, кажется, плачет. Член Морти опал, испугавшись боли, и Рик берёт его в кулак, медленно дрочит. Возбуждение возвращается, и ему наконец удаётся протиснуться к мальчишке в задницу. — Я... тихонечко, лады? — спрашивает Рик вполголоса, склоняясь над Морти, и тот молча кивает, глотая слёзы. Рик двигается в нём — реально тихонечко, на жалкие полдюйма, но этого оказывается достаточно, чтобы услышать тщательно удерживаемое рыдание. — Сейчас... сейчас будет легче. Терпи, зайчонок мой. Последний раз он был так нежен со своей женой, и то только потому, что она была на последнем месяце беременности, а ему дико хотелось трахаться после метамфетаминового марафона. Ему пиздец как охота засадить, не церемонясь, выбить всё дерьмо из мелкого настырного зада, выебать с оттяжкой, как привык... но это же, блядь, Морти. Его блядски любимый блядский Морти. — Рик... — роняет Морти, и Рик наклоняется к нему. — Рик, это, по ходу, самая странная вещь, которую мы делали вместе, да?.. — Да пиздец вообще, Морти, — отзывается Рик — и ему удается двинуться ещё разок, по ходу, их обоих заводит этот грязный пиздёж во время секса. — Как ты будешь смотреть мне в глаза завтра утром, интересно? — А ты мне? — шепчет Морти, бледно улыбаясь, но в глазах его черти снуют, а член стоит уже сам по себе, без помощи деда. — Это вообще-то твой хуй в моей заднице сейчас, а не наоборот. — Ах ты, блядёныш. Не зря он держался, готовил мальчишку — теперь идёт намного легче. Пиздёнышу больно, конечно, чего уж там, но он продолжает улыбаться деду сквозь слёзы, безмолвно подначивая — всё хорошо, Рик, давай, продолжай вытрахивать дерьмо из своего внука, всё хорошо. И он продолжает, с удовлетворением отмечая, как закатываются от кайфа шальные глазёнки. Дрожащая ручонка тянется к члену, и он не препятствует — для первого раза хватит с него. О, а ты так уверен, что будут ещё разы, спрашивает ехидный внутренний голос, но он затыкает его, стиснув зубы, отводит тонкие пальцы, дрочит мальчишке сам. Морти кончает, зажмурившись, его стон тихий, больше похожий на выдох, его лицо красное и мокрое, как и он сам целиком. Вот ты и увидел, Санчез, как кончает твой внук — тихонько и мило, можно даже сказать, стыдливо, совсем как его бабка, земля ей кокаином. Доволен теперь, извращенец? — Твою же мать. Рик медленно и осторожно вытаскивает — не хочет сделать ему больно резким движением напоследок. Проводит ладонью по тяжело вздымающейся груди, по растрёпанным волосам, склоняется к его лицу, целуя в висок. Забирает в ладонь свой член, собираясь додрочить мальчишке на живот... Морти открывает глаза и говорит: — Вот блин, Рик, меня тошнит. Поминая чертей и пресвятых блядей, Рик тащит пьяную тушу внука в ванную, чуть не поскользнувшись, почти бережно сгружает на коврик возле толчка. Предсказуемый финал — учитывая, сколько паршивец выдул... Почти наравне ведь шли, охуеть можно. Да ещё этот косяк, как, блядь, ему вообще в голову пришло накурить мальчишку?.. Удивительно вообще, что пацан кончить успел — пьяные блядки Рика нередко заканчивались, не успев толком начаться. Пока Морти с душераздирающими звуками опустошает желудок, Рик освежается возле раковины: плещет водой в лицо, прочёсывает волосы пятернёй, застёгивает брюки. Чувак в зеркале пьян, как мудак, и счастлив, как чёрт. Возле толчка подозрительно тихо, Рик наклоняется посмотреть — мальчишка спит в обнимку с толчком, щекой на перепачканном им же самим фаянсовом ободке. Блядь, ругается Рик, кое-как умывает бессознательного паршивца, тащит на кровать. Раздумывает, насколько здорово покажется им обоим проснуться рядом наутро и решает, что нинасколько. Неуклюже натягивает на внука его шмотки, оставив на расхристанной кровати чаевые, открывает портал в комнату Морти — за тарелкой потом вернётся, не впервой. Часы на тумбочке возле кровати Морти показывают два ночи. Морти сопит без чувств, как и положено после первого в жизни алкомарафона, его лицо зеленовато-бледное, Рик, чертыхнувшись, тащит из ванной таз, ставит рядом с кроватью. Тянется было к сбившимся в неровные клочки волосам, но отдёргивает руку — как будто вот именно это последнее прикосновение значит больше, чем всё, что случилось за последние пару часов. Утро начинается поздно. Обычно Рик празднует похмельные утра дорожкой-двумя порошка из калаксианских кристаллов, но на этот раз ему неохота. Завтрак проспан безнадежно, до ужина ещё как до пятницы, Рик выползает из комнаты в ванную и тут же натыкается на Морти — помятого и бледного с похмелья. — Чё как, Морти? — спрашивает Рик. Морти вскидывает глаза и тут же их отводит, краснеет. — Чё не в школе? — Эм, я себя плохо чувствую, — еле слышно говорит Морти — и обходит Рика, бочком, в направлении своей двери. — Могу, могу помочь с этим, — говорит Рик в спину мальчишке, но в ответ не получает даже «угу» — лишь дверь захлопывается перед его носом. Почесав лысину, Рик продолжает свой путь в ванную. Собственно, чего он ожидал? Что парень заключит его в пылкие объятия? Грохнется на коленки и предложит отсосать? Бред. Весь оставшийся день до ужина Рик проводит на диване перед телеком, тайком от себя самого надеясь, что пацан присоединится к нему. Но Морти и носа не высовывает из своей комнаты, лишь разок бледной тенью прошмыгивает на кухню за водичкой, так стараясь ступать неслышно, что Рик притворяется, что не заметил его. Жалкий трусливый говнюк. За ужином Морти вяло ковыряет вилкой котлету, вид у него — без слёз не взглянешь. — Морти, ты в порядке? — спрашивает Бет обеспокоенно. — Выглядишь не очень. — Она переводит подозрительный взгляд на Рика, тот пожимает плечами: — Мороженым вчера траванулся, наверно. Повёлся на новинку, «со вкусом травы и водки», да, Морти? Морти сморщивается в гримасе отвращения, закрыв рот рукой, выскакивает из-за стола, пулей летит наверх. Рик хохочет ему вслед, Бет сокрушённо вздыхает, Саммер молча стучит кулаком по лбу. Джерри поднимает голову от планшета, недоумённо глядит на Рика. — Мороженое со вкусом травы? И водки?.. Кому вообще может прийти в голову сделать такое мороженое? И кто его купит?.. — Ну, твой сын купил, — Рик опять пожимает плечами и мрачно смотрит в свою тарелку. — Когда жрал, не жаловался. Заходило хорошо — а выходит плохо, Джерри, так бывает, прикинь. — Ну, как скажешь, — Джерри утыкается в планшет. Рик, вздохнув, встаёт и забирает тарелку. — Извини, милая, я доем в гараже. Срочные дела. Три дня Морти шкерится от него, не показывается в гараже, не встречается взглядом. Рик не думает по этому поводу ничего — он не из тех чуваков, которые строят иллюзии, он изначально всегда готов ко всему, к любому повороту, на то он и гений. А тут и гением быть не надо, чтоб догнать — мальчишке стыдно за то, что они натворили, и он не хочет с ним видеться. Вот почему он не удивлён? Может, потому, что он сам натворил столько пьяной хуйни, что хватило бы на три сезона драматического ситкома, да ещё на полнометражку бы осталось?.. Рик тащит Саммер в приключение, мрачно бухает за штурвалом, пока она слушает ебучие подкасты. Не выдерживает, включает глушилку земной спутниковой связи и мрачнеет ещё больше — распиздевшаяся Саммер без Морти, всегда берущего удар на себя, просто невыносима. Заканчивается тем, что Рик вышвыривает её домой через портал. — Это всё потому, что у меня нет сосиски между ног? — кричит ему Саммер напоследок. — Это всё потому, что ты дура, — шипит Рик, выталкивая её в зелёную воронку. Злой, как чёрт, летит в туманность Андромеды за розовыми кристаллами один. Блядский Морти. Морти приходит в гараж вечером, после ужина, который Рик пропустил, не желая сидеть между заЧСившим его внуком и его обидевшейся на «дуру» сестрицей. Рик раздражённо оборачивается, буравит его взглядом — чего припёрся? — Вот... Мама сказала принести тебе, — говорит Морти тихо, подходя к нему и ставя на стол тарелку с едой. Рик молча разглядывает тарелку, Морти разворачивается, делает шаг к двери. — Может, подашь отвёртку, раз уж ты всё равно здесь? Морти замирает, потом идёт к стеллажу, достаёт из коробки отвёртку. Молча кладёт на стол — перед носом у Рика мелькают тонкие бледные пальцы, исчезают. — Как насчёт прошвырнуться со мной за ураном-233? Морти, уже почти добравшийся до двери, останавливается, оборачивается. Он так удивлён, что перестает выглядеть, как нашкодивший пятиклассник. — Как... как ты можешь вести себя, будто, будто н-ничего не было?.. Рик выскакивает из-за стола, подходит к Морти. — А как, по-твоему, я должен вести себя? Мальчик затравленно таращится на него снизу вверх, будто вот-вот обоссытся со страху. Рик наклоняется и целует его, подхватив под затылок, сразу взасос, не щадя. С задушенным писком Морти упирается ему в грудь ладошками, пытается оттолкнуть. — Рик... Мо-может, просто поговорим? — выпаливает Морти, когда Рик отпускает его. — Ты, ты хочешь поговорить со мной? — Рик нахмуривается. — О чём? О квантовой связанности, об отрицательной эффективной массе? Может быть, о безотходных способах нитрования толуола? Если да, то вперёд, я с удовольствием послушаю. — Н-нет, — тянет Морти. — О том, что случилось... случилось, ну... тогда. Рик прищуривается, старательно пытаясь усмирить закипающий внутри гнев. — Я не понял, Морти... Я что, типа должен извиниться за то, что выебал тебя бухого? Мне, мне стыдно должно быть? Морти краснеет так, что об его щёки, наверно, обжечься можно. Вот ведь паршивец, извивался под ним, как последняя блядь, а сейчас — ну прямо мимоза стыдливая, сука. Рик делает шаг вперёд, Морти отступает назад и упирается лопатками в стену. — Так вот представь себе, Морти, — нихуя мне не стыдно. Если бы можно было вернуть время назад — я бы выебал тебя в твой мелкий развратный зад ещё раз... и с удовольствием бы снова послушал, как ты бесстыже пищишь подо мной, Морти. Морти нервно вздыхает, бросает на него взгляд, преисполненный ужаса... И, опустив голову, убегает прочь — только его и видели. — Блядина. Рик бьёт по стене кулаком, царапая костяшки. Раскаяние наваливается сразу же, стоит хлопнуть двери. Нахуй ему это было нужно? Разрушил своими руками самые важные отношения в своей жизни — ради сиюминутной прихоти. Разрушил всё — и продолжает это делать. Он делает это всегда, всю свою жизнь. Его кредо по жизни — быть мудаком, которому проще обложить хуями, чем спизднуть какую-нибудь утешительную херотню, состоящую из пиздежа чуть менее, чем полностью, но так отчаянно нужную кому-то. Кому-то глупому и наивному. Кому-то, кто не хочет жить, считая себя извращенцем. Кому-то, кто так блядски дорог ему. «Да всё в порядке, Морти (лучше не бывает)». «Мы не ненормальные — ну, переспали по пьяни, с кем не бывает (ага, ведь по всей Америке дедушки регулярно вступают в половую связь со своими перепившими внуками)». «Расслабься и живи дальше (а хули делать-то ещё)». «Все совершают ошибки (только у нас с тобой они особо эпичные, мы же Рик и Морти)». Всё, что угодно — лишь бы успокоить паршивца. У него был единственный грёбаный шанс всё исправить — и он его проебал. «Выебал бы тебя ещё раз...» — просто отлично, Санчез. Просто, блядь, превосходно. Ёбаный, блядь, мудак. Хрен теперь ему, а не приключения. Да Морти в жизни больше с ним никуда не полетит. Он больше никогда не услышит его взволнованную, наивную трескотню о ебучей Джессике. Никогда больше не потратит полдня на объяснение какой-нибудь научной херни, чтобы, замучавшись, плюнуть и сказать: «Да похуй, просто нажми вот эту кнопку». Никогда больше не посоревнуется с ним в поедании мороженого на скорость. Никогда больше не обнимет его, не прикоснётся к его волосам или руке — потому что кто в здравом уме позволит прикоснуться к себе ебучему старику-извращенцу?.. Самое впору покончить с собой. Вскрыть себе жилы на руках, как ебучему подростку, в которого, кажется, превратила его вся эта ебучая история — бухает наперегонки, как малолетка, трахается по пьяни, как малолетка, страдает, как ёбаная малолетка... ёбаный Морти, чтоб ему пусто было!.. В зеркале больше нет того психозно счастливого мудака, дорвавшегося до нежных ягодиц своего внука — есть только заёбанный, не ебущий, чего ему делать, мужик. Да пошло оно всё нахуй. Он Рик Санчез или где? Нахуй Морти. В подвале как раз стоит недоделанный ионный дезинтегратор — слишком сложная штука, чтобы привлекать к помощи пиздюка. Он всё откладывал и откладывал — то Саммер клянчит пояс невидимости, то Морти вдруг понадобился пульт для перезагрузки реальности... то Джерри приволок банку тушёнки, чтобы он открыл... Морти слился, Саммер всё ещё дуется, дочь с мужем упёрлись на лоно природы — свободу, как говорится, жопой жри, чё хошь, то и делай. Вот и доделает. Работа над новой херовиной жрёт нервы и время, и если нервы Рик успокаивает привычным способом — с помощью фляги, то во времени он заплутал совершенно. Сколько дней он провёл в подвале, три, пять, пятнадцать? Он не ебёт, но судя по щетине на подбородке, порядочно. Работа всегда была тем единственным, что могло отвлечь Рика от замороченной хуйни под названием «обыденная жизнь». Он херачит часами, питается вафлями и водкой, коих у него бесконечный запас, спит по три часа и совершенно забывает обо всём, кроме работы. Тем сильнее он пугается, когда наверху громыхает люк — Смитам запрещено мешать ему, когда он работает в подвале, потому что там у него его самые опасные изобретения. Так какого же хуя?.. Неуверенно, осторожно шагая, по шаткой лестнице в подвал спускается Морти. — Хули надо, Морти? — грубо спрашивает Рик, щуря на внука уставшие от работы с мелкими деталями глаза. — Ты... ты уже неделю тут торчишь, Рик, — говорит Морти, останавливаясь у подножия лестницы. — Как насчёт того, чтобы подняться и, ну, хм... пожрать нормально? — Как насчёт того, чтобы съебать отсюда нахуй и не мешать мне работать, Морти? — отвечает Рик брюзгливо и отворачивается к почти готовой пушке. Красотка, блестит хромированными боками, любо-дорого смотреть. Сразу видно — настоящая убийца. — Может... я могу помочь? В голосе Морти сквозит что-то новое, какой-то оттенок, которого Рик раньше не слышал. Раньше — или до того, как они устроили алко-трип в том задрипанном отеле?.. Рик снова поворачивается, оглядывает мальчишку с подозрением. Да и вид у него какой-то... не такой. Руки в карманы, носок ботинка колупает бетонный пол. Нижняя губа закушена, а глазёнки смотрят на него то ли с хитрецой, то ли... игриво? Кокетливо? Ладно, Санчез, ты, похоже, и впрямь переработал, нужно передохнуть. — Мне, мне не нужна помощь, Морти. Спасибо за беспокойство, можешь идти, а я, я сейчас заверну ещё пару гаек и пойду от... Рик бурчит, перебирая детали на столе, и вздрагивает, когда щуплая фигурка внука оказывается совсем рядом. Стул под Риком очень низкий, и он слегка задирает голову, чтобы взглянуть на пиздюка. Морти смущённо улыбается ему, нервным движением заправляет волосы за ухо... И забирается к нему на коленки — он даже глазом моргнуть не успевает. — Ээ-то чё за нахуй, Морти?.. — бормочет Рик, скользя взглядом по вспыхнувшим щекам, по оказавшимся чересчур близко от его лица губам... Морти лезет в его карман, выуживает оттуда флягу — изрядно опустевшую, но всё же на дне что-то плещется, когда он встряхивает её. — Можно? — спрашивает Морти, и Рик изумлённо вглядывается в его глаза — в них полным-полно чертей — фирменных Санчезовских чертей. — Вот же... сучка мелкая, — шепчет Рик и ухмыляется, задирая на нём футболку.