Гоп-стоп под юбкой

С тех пор, как их отношения наладились, не только деловые, но и личные, Тончик стал частым гостем на цыганских свадьбах. Ну очень они ему нравились, привлекали своей необычностью, красками, весельем и размахом. Русские свадьбы, конечно, тоже были шумными и весёлыми, но атмосфера иная совсем. Цыганские свадьбы — это песни и пляски, голоса, сливающиеся в единое целое, рождая нечто великолепное, что-то, от чего дух захватывало. Ему нравилось быть в водовороте этого шумного моря, танцевать со всеми и горланить песни, которые уже успели стать родными. Но только сегодня он не принимал активного участия, всё сидел за столом и оттуда наблюдал за тем, как толпа резвилась в хороводе, да как молодожёны кружили в танце. Вот и сейчас сидит, лениво потягивая местные настойки, закусывая различными соленьями. — Что не так, Анатоль? — Лало как всегда подходит незаметно, по плечу рукой проводит — Что-то ты не весел нынче. — Да нормально всё, — отмахивается Тончик и опрокидывает в себя остатки напитка. — Умотался просто. О том, что на месте жениха и невесты он представляет их с Лошало, говорить он, конечно же, не станет. — Идём, драго, — коротко кидает Лало и уходит, не обернувшись. И так знает, что следом за ним пойдут. Шатёр… Он любил это место, словно их маленький мир накрыли куполом, спрятав от чужих глаз и ушей, охраняя всё самое сокровенное. Здесь всегда было тепло, пахло кальянным дымом, различными травами и Лало — его самый любимый запах. Он усаживается на тахте, усыпанной разноцветными подушками, пока Лало зажигает ещё пару свечей, чтобы было не так темно. — Знаешь, — начинает Лало, всё также спиной к гостю стоит, пластинку из стопки на сундуке доставая, — у нас обычай есть. — В граммофон её загружает, иглу опускает. — Невеста перед брачной ночью для избранника своего танец исполняет. Добавляет громкость, и тихая восточная мелодия волной льётся по шатру. Тончик не совсем улавливает суть представления, но заинтересованно слушает и наблюдает за цыганом. Тот начинает не спеша двигаться, подстраиваясь под мелодию. Тело будто инструмент диковинный подстраивает на нужный лад. Наконец поворачивается к Тончику и медленно подходит, глядя в глаза. — Драго, будь добр, — ласково приговаривает, да по щеке ладонью проводит, — раздень меня. Что-что, а раздеть своего цыгана Тончик всегда готов, пивом не пои — дай до тела желанного добраться. Тончик ближе придвигается, в глаза с ухмылкой смотрит, начиная пуговицы на шёлковой рубахе расстёгивать, и медленно стягивает с тела. На мгновение он залипает, не вдупляя, что это за бабское тряпьё. Блуза — полупрозрачная молочная ткань чуть ниже груди, с длинными рукавами и золотыми окантовками, лёгким силуэтом обрамляет тело Лало, словно какое-нибудь божественное сияние. Тончик такие видел мелким только на старых бабкиных образах. — Блять, Лало, — выдыхает хрипло, вскидывая брови, и быстрыми движениями стягивает с того чёрные шаровары — Это чё за выебоны новые? Сказать, что он охуел — тактично промолчать. По стройным смуглым ногам струится такая же ткань, вплоть до самых пят, пояс с золотыми завитушками обнимает крепкую талию, а от паха по обе стороны — разрезы до пола. Под всеми тряпками Лало оказался в чём мать родила, и это безумно отвлекало от положенных чёткому пацану возмущений. Лало усмехнулся и приподнял лицо Тони за подбородок, в глаза заставляя смотреть. — Что, Анатоль, нравится подарок? — издевается, чертяка, лыбу тянет такую, будто у Тончика только что всё имущество отнял. А он и отнял, давно ещё, при первой встрече, сам того не зная и душу, и сердце забрал в ладони свои, золотом увешанные, и назад возвращать не собирался. Щёки стремительно розовеют, Тончик почти слышит, как загораются кончики ушей, а он всё сидит, двух слов связать не может. Лало улыбкой сверкает, ладонями его лицо обхватывает, в губы самые шепчет: — Разрешено смотреть, но не трогать, понял, драго? — Тончик заторможенно кивает, и Ло отступает на шаг, начиная свои колдовские пляски. Движения его плавные, мягкие, шаги бесшумные, взгляды хитрые, а в глазах пламя горит, да бесы вокруг того пламени пляшут. Лало и сам — огонь дикий, не каждую руку теплом согревать будет, но чужой кто приручить посмеет — кучку пепла оставит. Только одному он позволил языки пламени своего приласкать, лишь ему тепло в морозы, да пожары в летние ночи. Тончик дышать забывает, в персональном аду воздуха нет, только огонь чресел его, колдун цыганский беснуется, извивается в пламени. Возбуждение волной накрывает, клубком внизу живота сворачивается, жаждет перелиться через край, член начинает твердеть, и Тончик сжимает себя в штанах, отгоняя эти волны. Ему сейчас хочется на весь мир орать какой у него мужик ахуенный, хвастаться всем, что только он такого Лало видит, что только для него сейчас цыганский баро во всей красе себя показывает. Лало смотрит на него, скалится, ближе подходит. Тончик вскидывается — не даётся, лишь юбкой по лодыжкам голым проходится, точно кипятком ошпаривает. Спиной поворачивается, через плечо взгляды на Тоню кидает, знает, бес, как со спины хорош, как бёдра соблазнительно виляют из стороны в сторону, да как спина изгибается, и Тончик сквозь зубы материться начинает. Конечно, цыгану-то его член никуда не упирается, а ему сидеть мучиться. Лошало делает пару шагов вперёд, лицом к Тончику поворачивается, да руку в жесте призывном поднимает. — Кэ мэ, драго. Тоне сто раз повторять не надо, он мигом подхватывается ближе, к себе прижимает. — Лало, блять, — в губы коротко целует, — ты невозможный, — руками под блузу забирается, бока оглаживает, — с цацками-хуяцками своими, — языком по уху, золотом усыпанному, проходится. — Но тебе же нравятся, — не спрашивает, утверждает, руками плечи его накрывает. — Нравятся, — мочку прикусывает, — а знаешь, какая больше всего нравится? — руками выше по рёбрам ведёт. — Вот эта, — большим пальцем сосок левый, с кольцом золотым, оглаживает. Лало шумно вдыхает и чувствует, как в бедро чужое возбуждение давит. — Хочешь знать, о чём я думал, пока ты тут свои хуебесия устраивал? — за шею кусает, зализывает. — О чём же, Анатоль? — голову запрокидывает, стонет едва. — О том, — руками вниз, до задницы ладной ведёт, сжимает, — что под юбку к тебе, как к девчонке залезть хочу, — пальцами до вырезов ведёт, кожи разгорячённой касается, в ухо шепчет, — приласкать тебя, чтобы стонал и умолял не останавливаться, — до члена дотрагивается, сжимает. Лало охает, в руку толкается. — Так чего ждёшь? Или только трепаться горазд? — снова своей блядской улыбкой сверкает, сукин сын. Тончик в губы его с рыком впивается, целуется грубо, кусает, пытается стащить с Ло тряпки ненужные. От губ желанных отрывается, поцелуями по шее проходится, вдоль груди, на колени падает, живот выцеловывает и всё ближе к паху приближается. Лало на него только и может, что смотреть сквозь ресницы, плечо рукой сжимает крепче, когда Тончик о член сквозь ткань щекой трётся. Тоня снизу вверх взгляд бросает и под ткань юбки ныряет, языком по уже вставшему члену проводит, целует, по головке языком проходится. Усмехается, когда слышит первые сладкие стоны. Рукой помогает, вверх-вниз водит, губами обхватив, глубже заглатывает, старается выбить каждый всхлип. Лало такой, до поры до времени ломается, в итоге всю свою сущность на блюде разложит. Тончик член его выпускает, чтобы пальцы свои смочить слюной как следует, меж ягодиц ими пройтись, не спеша в глубину горячую и тесную погружая. У Лало голова кругом идёт, он ногтями больно в плечо чужое впивается, рукой в волосах Тончика путается. Стонет, будто всем богам молится. А Тончик пытку продолжает, щёки втягивает, сосёт старательно и уже тремя пальцами внутри двигает, а у самого член неприятно ноет, хочется уже в эту глубину горячую войти, отпустить себя. Лало, точно колдун, мысли его читает, за волосы оттягивает, пока член не покидает влажный рот. С колен поднимает. — Яв дарик, камло, — в губы целует, спортивки несчастные с Тончика рвёт, на тахту толкает, сам от юбки избавляется и на колени взбирается. Вновь в поцелуе сплетаются, пока Тончик свой член у входа пристраивает, толкается, стоны чужие ртом ловит, поясницу нежно оглаживает. — Господи, блять, боже, — шепчет Тончик, когда Ло на всю длину опускается, двигаться плавно начинает, по спине ногтями линии чертит-помечает да стонет так, что все тормоза нахрен срывает. Тончик на груди его пятна красные оставляет, к соску ртом прижимается, языком кольцо золотое поддевает, тянет, ощущая вкус металла. — Анатоль!.. — выстанывает имя его, рукой к члену своему тянется, но Тоня перехватывает, обратно на плечо своё закидывает. — Разрешено смотреть, но не трогать, — скалится, сучёныш, его же методы в свою пользу оборачивает. — Твои правила, Ла-ло, — в губы имя его произносит певуче, языком по губам проходится, и цыгана с этого так кроет невозможно. — Поганец — шепчет Лало, за шею кусает. — Не могу больше, Тонь, — мелкой дрожью пробирает, ещё теснее к телу любимому прижимается, руками в волосы на загривке вцепляется и кончает. Всхлипывая, по виску взмокшему губами мажет. Тончик, от того как стенки атласные его обхватывают крепко, почти следом срывается, спустя пару толчков внутрь изливается, за спину крепко к себе прижимает, в плечо горячее лбом упирается, стонет. Замирают так, не шевелятся, дыхание чужое слушают, да собственное восстановить пытаются. Первым поднимается Лало, аккуратно с члена чужого слезает, ноги ватные, в голове туман, в ушах звон только-только успокоился. Тончик смотрит на него, глазами по телу вниз ведёт. Видит как по внутренней стороне бедра сперма его стекает, и ближе садится, одной рукой талию обвивает, другой юбку с пола поднимает. Следы страсти утирает, в живот нежно целует, пока Лало волосы его взмокшие перебирает. — Анатоль… — цокает, — такую вещь испортил, её теперь только на выброс. — Не понимаю, нахуя тебе тряпки всякие, тебе голышом заебись, — смеётся, бровями играет. Лошало смотрит на это недоразумение и только головой мотает, на подушки мягкие укладывается, Тончика за собой тянет, голову его буйную к груди своей прижимает, по царапинам на спине подушечками пальцев водит. — Ло… — зовёт полушёпотом, в глаза заглядывает, на что взгляд вопросительный получает. — А если бы я… типа… Гипотетически там, — начинает неуверенно. — Ну короче, если бы предложил тебе за меня замуж выйти, ты бы… Согласился? — господи, какую хуйню сморозил, вообще уже крыша навернулась. Лало смотрит на него некоторое время, услышанное переваривает, Тончик взгляд отводит, не выдерживает. Ло на локте приподнимается, за подбородок мягко к себе тянет, заставляет в глаза смотреть, и сам глядит так серьёзно, что Тончик не знает о чём думать. Либо его сейчас пошлют к дьяволу, либо срочно нужно гроб заказывать и яму рыть. — Нанэ ада вавир прэ свето, Анатоль, — шепчет Лало, Тончик вспоминает все слова цыганские, которым его обучить пытались. — Я с тобой и без женитьбы до конца дней своих согласен остаться, камло, — по щеке ласково гладит, в губы целует и задыхается, когда между поцелуями слышит шёпот «Люблю тебя» и ощущает чужую улыбку на своих губах.