Об их желаниях

Вдох. Это забытое ощущение, давно вытесненное другим, ставшим уже до раздражения привычным — ощущением чужого присутствия, заставляет замереть с закрытыми глазами. Оно неуловимое, но Наруто всё же чувствует его. По ускользающему мареву сна, в кои-то веки спокойного и бездумно пустого, по лёгкому колыханию занавески и дуновению прохладного утреннего ветра, касающегося обнаженной кожи. Всё это сводится к одному — он, они наконец могут вдохнуть полной грудью. Наступает первое за последние месяцы утро, встреченное без ощущения чужой чакры за окном. Они наконец остаются одни. От облегчения и охватившей лёгкости тянет рассмеяться, в полный голос, но глубокое размеренное дыхание оседает на волосах — тревожить совсем не хочется, и Наруто только бесшумно вздыхает, улыбнувшись. Тонкое одеяло ползёт вниз, скользит по плечам и по пояснице, когда он слепо льнёт ближе, к теплу, противясь желанию поёжиться от холода, но удержаться не может — просовывает замерзшие ступни между тёплых голеней. Тело рядом ожидаемо вздрагивает, и, спрятав лицо в изгибе чужой шеи, Наруто с трудом подавляет фырканье, потому что руки обхватывают его крепче, в неосознанном, инстинктивном жесте. — Ты прекратишь копошиться? — недовольно бормочут низким, хриплым ото сна голосом прямо над самым ухом, и Наруто, проклиная себя, шипит от негодования, запуская пальцы в мягкие тёмные пряди в неловкой попытке извиниться. — Уже прекратил, спи давай. — Мне теперь холодно. — Мне вообще-то тоже, ттебайо. Саске хмыкает как-то совсем не раздраженно, но не отодвигается, а притискивает ближе, медленно расслабляясь под прикосновениями Наруто. Он почти касается губами его лба, и это странным образом успокаивает их обоих. Проходят минуты, дыхание Саске выравнивается, и как бы ни хотелось надеяться, что он сможет уснуть снова, Наруто как никто знает, что не выйдет. Ксо, думает он со злостью, я такой придурок. Он ведь такой и есть — несдержанный и нетерпеливый. И какой чёрт только потянул его обозначить своё пробуждение? Ведь знает, что Саске не может спокойно спать даже месяцы спустя, вздрагивая от каждого шороха и движения, неважно, каким неподвижным и бесшумным Наруто пытается быть. Но каждый раз обжигающее под лопатками желание быть ближе всегда оказывается сильнее, и он эгоистично отнимает даже эти жалкие минуты сна. — Хватит думать, — Саске неуловимо сжимает его плечо пальцами и отстраняется, заставляя Наруто поднять голову и застыть. Редко когда лицо Саске по утрам, те первые секунды, что он ещё сгоняет с себя зыбкую пелену сонливости, бывает умиротворённым. Под его глазами очередным грузом на плечах Наруто пролегают тени. От постоянных кошмаров и тревоги, принимающей облик людей в фарфоровых масках за окнами, — самые мирные ночи превращаются в камеру пыток, когда за твоим беззащитным телом, не отводя взгляда, наблюдают глаза убийц. Наруто помнит, как поначалу Саске, если вдруг ему удавалось провалиться в сон, отодвигался на утро на край кровати и отворачивался к окну, чтобы Наруто не мог увидеть его лицо. Он дышал через раз, его голые плечи дрожали от напряжения, и постоянно, стоило Наруто осторожно потянуться к нему, чтобы успокоить, тот хлёстко и коротко предупреждал: «Не трогай». Это было обидно, до боли, даже до слёз — неужели они столько вытерпели, чтобы теперь лежать на разных сторонах кровати, спиной друг к другу, и терпеть снова? В один из тех моментов, когда Наруто был на грани, Саске пресёк его крик одной фразой: «У тебя всегда должна быть опора, добе». Словно неразумному ребёнку объяснял само собой разумеющееся. Словно то, что он показывал, как ему больно, делало его слабее. Наруто злился. Ками-сама, как же он злился и как крепко обнимал — даже тогда, когда Саске загнанно хватал ртом воздух от очередного кошмара и когда АНБУ пришлось в первый, но не в последний раз увидеть, как в нужде могут вплавляться друг в друга тела. Спасибо, думает Наруто, не зная, кого ему благодарить за то, что он видит. Дыхание Саске тихое, не рваное и не тяжёлое, касается кожи, а на его щеке остаётся след от подушки, и прикрытые тёмные глаза с поволокой безмятежности глядят на Наруто так спокойно, что то тщательно оберегаемое чувство, которому нет названия, уже знакомое и родное, затапливает до краёв. — Хватит думать, — повторяет Саске, его тёплая рука ещё касается плеча, и это придаёт сил. — АНБУ нет, чувствуешь? — спрашивает Наруто тихо, только чтобы что-то спросить. Конечно, Саске чувствует, наверное, почувствовал ещё до того, как проснуться, — здорово, да? Он улыбается, несмело и виновато, за свои опасения и ненужные воспоминания, и взгляд Саске в мгновение теплеет: — Да, уссуратонкачи, здорово. За завтраком говорит только Наруто. Он заполняет непринужденной болтовней гнетущую тишину кухни, хватаясь за любую мысль, которая мелькает у него в голове, пусть даже Саске и может услышать каждую из них в своей. Это становится почти традицией. С каждым произнесённым словом становится легче. Годы, проведенные в одиночестве и тишине, дают о себе знать, и Наруто не замолкает ни на минуту, потому что сейчас есть тот, кто его слушает. Не то чтобы Саске когда-либо поддерживал полноценный разговор, Наруто и не требует, потому что все его слова, сказанные в пределах этой кухни, звучат не просто так. Наруто расплетает нити безопасных тем, которые не должны причинять боль, — и вытаскивает их обоих из омута сновидений, граничащих с памятью о войне, в реальность. Он на ходу составляет планы на день, всегда совместные, чтобы не оставлять Саске одного, вскользь вспоминает о проделках Конохамару, чтобы заставить его едва улыбнуться, и шаг за шагом подводит к той важной черте, которая так нужна им, за которой нет никаких лишений и жертв — только жизнь. Саске на всё это понимающе усмехается, но не препятствует, только изредка хмыкает, когда соглашается с Наруто, и закатывает глаза, когда слышит какую-то глупость. Даже такие его ответы говорят больше, чем слова, и этого всегда достаточно, чтобы Наруто не чувствовал себя отвергнутым. — И тогда Сакура-чан сказала, что было бы здорово… — Наруто вдруг осекается, вздрогнув, и проливает кофе — впервые с тех пор, как научился его варить. Тёмные пятна расплываются по плите, но Наруто не обращает внимание ни на это, ни на мимолётную резкую боль, обжигающую каплями пальцы. Он не сразу понимает, что не так, но в воздухе, помимо лёгкости и мнимого ощущения свободы, есть что-то ещё. Тревожное, отдающее страхом, который медленно сводит плечи. Присутствие Саске исчезает. Нет, убийственная и родная чакра всё ещё неумолимой бронёй полыхает за его спиной, но сознание Саске медленно ускользает от Наруто, теряется в ворохе мыслей, к которым он не может подступиться. Нет ни ласкового «идиот», ни намёка на насмешку. Наруто чувствует только чужую затхлую тоску. Он оборачивается. Саске даже на него не смотрит. Наруто не зовёт его, потому что имя, сказанное сейчас вслух, обязательно будет звучать, как эгоистичная мольба, которую он повторял на протяжении лет: «Саске. Саске. Саске. Вернись. Пожалуйста. Ты мне нужен». Это всегда было правдой и всегда будет, но Саске вернулся, и заставлять его переживать это снова, даже если только выдохом с губ, будет жестоко. Поэтому Наруто бесшумно подходит к столу и опускается на табуретку, всё ещё крепко держа в руке кружку Саске. Они привыкли садиться напротив друг друга — это стало той константой и правилом, которое они установили негласно и сразу. И хотя Наруто всегда может сесть сбоку, рядом и ближе, чтобы соприкасаться коленями, он не делает этого. Однажды Сакура спросила у него, почему, но он не смог выдавить из себя ни слова. Как вообще объяснить кому-то, что ему нужно чувствовать взгляд? Внимательный и открытый взгляд Саске на себе. Как объяснить, что глаза, та самая прославленная сила и оружие клана Учиха, бесстыдно выдают с головой? Как объяснить это, если никто, кроме него самого, в упор не видит, как тает стена безразличия, стоит только Наруто поднять голову. Но сейчас взгляд Саске прикован к окну. Задумчивый и тяжёлый. И измученный, потому что в нём всполохами мелькает одиночество. Кажется, что Наруто искоренил этот взгляд, словно его никогда раньше не было и не будет, но на самом деле он просто благополучно забыт, сметён чувствами от сотни других: ласково-насмешливых, раздражённых и временами немного злых. От этого взгляда трясутся колени, но в нём ответ на все незаданные вопросы, и Наруто приходится вспомнить, когда он непрошено стал его свидетелем. В первый день, переступив порог его квартиры и поморщившись от ощущения чакры дежурящего за окном АНБУ, Саске посмотрел на ночную Коноху именно так — тоскливо и безысходно. На утреннюю он смотрит так же. Наруто догадывается, почему, но сама мысль, ещё не оформленная до конца, уродливая и страшная, подчистую лишает его всех сил. Поэтому он тихо спрашивает то, что имеет право наконец спросить: — Чего ты хочешь, Саске? Проходит доля секунды, которая кажется вечностью, и затем Саске ведёт плечами и поворачивается. Его лицо нечитаемо, и Наруто напряженно замирает на месте, вглядываясь в попытке понять. Он замечает сжатые губы и хмурые брови, но Саске склоняет голову набок и вдруг доверчиво протягивает к нему руку, которая, в отличие от рук Наруто, не дрожит. И в глазах, и на губах появляется уже знакомая хитрая усмешка: — Свой кофе, уссуратонкачи. И твой неумелый поцелуй. Наруто задыхается. Смущать его получается всё лучше, и ничего поделать с этим нельзя. Каждый раз, когда Саске чуть щурится и дёргает уголком губ, растягивая их в манящую, жаркую улыбку, у Наруто на миг замирает сердце и мгновенно краснеют щёки — кто бы мог подумать, что Саске умеет быть таким? Не молчаливо отстранённым, одним взглядом пробивающим в груди ледяную дыру, а искренним, настолько, что дыхание перехватывает от нежности. Сколько девушек хотели бы хотя бы на мгновение увидеть его сидящим на своей кухне, протягивающим навстречу ладонь в обещающем жесте и так бесстыдно флиртующим? К чёрту. Всё равно, сколько бы их ни было, плевать, он такой недосягаем и недоступен никогда и ни для кого. Что можно ещё сказать, если даже первоклассные убийцы за их окнами смотрели на них в упор и не видели этого беззащитного откровения и принадлежности одному, только одному человеку? И Наруто ведётся. Ведётся и его ведёт — от горящих в этот момент жизнью и голодом тёмных глаз, в которых пока нет ни капли задумчивости и тени смерти, от жара рук и терпкой близости. Протяни руку в ответ — коснешься её, и можно забыть, что когда-то что-то могло быть не так. Наруто отчаянно хочется верить, что Саске сказал правду. Что, возможно, он хочет только этого — утренний кофе и Наруто. Что его страшный взгляд — это лишь отголоски такого же страшного прошлого, которые со временем сойдут на нет, прежде чем без следа исчезнуть. Как легко можно поверить в это, когда за их окнами рождается невесомое чувство свободы. «Наруто», — предупреждающе рычит Курама, и Наруто усмиряет его недоверие и недовольство усталым сожалением: «Я знаю», — и слитным, тягучим движением поднимается на ноги. — Неправильный порядок, теме, — отвечает он, улыбаясь, — твой кофе подождёт.