Живая и настоящая

      — … от любви, «дарога»… Да, умираю от любви… Я так любил ее! И сейчас люблю… От этого умирают, «дарога», это я тебе говорю. Если бы ты знал, как она была прекрасна, когда позволила поцеловать себя…       Эрик обессилено лежал в кресле. Его спутанный рассказ то и дело прерывался рыданиями и стонами, полными такой боли, что не всякий человек способен выдержать. Но Эрик держался. Он был вынужден продолжать влачить свое существование, не вправе распорядиться своей смертью.       Смотреть на это было тяжело и неприятно, Перс отвернулся к окну.       Он сам едва удерживался от слез перед этим сильным и страшным человеком, сломанным и добитым единственным лучиком света, который промелькнул в его жизни. — Живы Рауль де Шаньи и Кристина Даэ? — мрачно спросил он, готовясь услышать худшее.       Эрик всхлипнул и снова заговорил — короткими фразами, останавливаясь и переводя дыхание: — Это был первый раз, когда я целовал женщину… Ты понимаешь — впервые! Да… Я поцеловал ее, живую, а она не умерла от моего поцелуя… Это… это было так прекрасно.       В одно мгновение Перс оказался возле Эрика и, схватив его обеими руками за костлявые плечи, несколько раз встряхнул. — Да скажешь ты, наконец, жива она или мертва? — Зачем ты трясешь меня? — тихо спросил Эрик, как будто с трудом осознавая, что происходит. — Я тебе сказал, что это я умираю. Я отпустил их, и теперь они будут мужем и женой, а я…       На этих словах он остановился, прерванный нетерпеливым громким стуком в дверь. — Дариус, сейчас не время! — сварливо отозвался Перс.       Эрик тотчас, словно из последних сил, шатаясь, как пьяный, бросился за портьеру. Он хотел умереть, потому что его страдания были невыносимы, но только не так — не в лапах жандармов, не в допросной комнате.       Его шляпа и плащ оставались лежать на кофейном столике и могли бы запросто выдать его присутствие, если бы «дарога», спохватившись, не затолкал их в ящик своего бюро.       Дверь распахнулась, и в кабинет вбежала Кристина Даэ, живая и невредимая, разве что немного растрепанная, очевидно, от спешки. Ее большие голубые глаза сразу же нашли Перса, но прежде чем он успел опомниться от удивления и сказать хоть что-то, на пороге возник запыхавшийся Дариус с виноватым выражением лица. — Извините, месье. Мадемуазель решительно отказалась подождать, даже когда я сказал, что у вас посетитель. — Все ясно. Спасибо, можешь идти, — приказал «дарога» и, дождавшись, когда за молодым человеком закроется дверь, повернулся к Кристине.       Девушка дрожала, как лист на ветру, глаза ее были полны слез, а в руках она сжимала клавир, по обложке которого Перс узнал виденного им однажды «Торжествующего Дон-Жуана». Кристина в своем волнении никак не напоминала счастливую невесту или даже жену: на ней было простое платье, которое могла позволить себе любая хористка на свое скромное жалованье, ее белокурые волосы были убраны, очевидно, наспех, ее же руками.       «Дарога» вспомнил о прячущемся за портьерой Эрике и тяжело сглотнул, не зная, как поступить: в душе он был готов схватиться за пистолет, если потребуется, но пока Эрик не подавал признаков своего присутствия, в этом не было необходимости.       Полностью погруженный в свое горе, Эрик даже не полюбопытствовал, что за решительная мадемуазель пожаловала к Персу. Да и какая теперь разница… Он чувствовал, что скоро умрет, что скоро он наконец перестанет страдать, а до тех пор он посвятит каждую минуту своей жизни, каждый свой хриплый вдох — воспоминаниям. Пускай Кристина не любила его, пускай теперь она далеко, но он все еще может думать о ней, все еще может вспоминать все те прекрасные моменты, когда ненароком касался ее нежной кожи, когда вдыхал аромат ее духов, видел ее улыбку, слышал ее дыхание, когда любовался ей… Он может до одурения воображать, что она осталась с ним. Осталась по своей воле, потому что любит его и совсем не боится. Он будет представлять их счастливую жизнь, пока эти грезы мучают его и без того израненное сердце, пока вся жизнь медленно угасает в нем. — Я рад видеть вас, мадемуазель… — рассеяно начал Перс.       Кристина как будто и не заметила его слов. Она не видела ничего вокруг и ничего не слышала. Только одна раскаленная мысль без конца крутилась у нее в голове: «успеть». Она едва дышала и изо всех сил старалась унять рвущиеся наружу рыдания. — Вы в порядке? — обеспокоенно спросил мужчина.       Кристина попыталась улыбнуться, прижав к груди клавир, но ее лицо тут же снова исказилось болью. — Присядьте, сюда, пожалуйста, — сказал Перс, уже не понимая, что он говорит этой девушке и что предлагает. Ситуация становилась опасной.       И тут Кристину прорвало: левой рукой она схватила мужчину за запястье и быстро, срываясь на жалобные всхлипы, заговорила: — Прошу вас, вы должны помочь мне… Больше некому… Я спускалась туда снова, я хотела найти его, но там все завалено и обрушено, я нашла только это… — Она сунула клавир в руки опешившего «дароги».       В эту секунду портьера отъехала в сторону и Эрик, увидев Кристину — самую настоящую, живую, не выдуманную, — издав болезненный стон, рухнул на колени.       Кристина почувствовала, как отчаянно забилось ее сердце, как горячие слезы побежали по ее обветренным щекам. Он был жив. Эрик, ее учитель, ее Ангел был жив. Она успела, не опоздала. Это и было — счастье, теперь она полностью понимала значение этого слова.       На ватных ногах, путаясь в подоле юбки, она подошла к Эрику и опустилась на пол рядом с ним. Ее всю колотило от рыданий, наконец вырвавшихся наружу. — Вы живы… Я боялась, что не успею… Эрик, вы живы… — она взяла его ледяные руки в свои и крепко сжала. — Нет, Кристина, я умираю… — зашептал мужчина, дрожа от любви и горечи. — Нет-нет, вы не умрете, — испуганно заплакала девушка, придвигаясь к мужчине ближе и заглядывая в прорези маски, где можно было увидеть глаза. — Эрик, я прошу вас, умоляю, останьтесь, останьтесь со мной, не умирайте. Я пришла сегодня сюда в надежде, что мне помогут разыскать вас.       Она успела, нашла его… Слезы нескончаемым потоком лились из глаз, так что Даэ едва видела перед собой очертания мужчины. Но она всем сердцем чувствовала его, знала, что он рядом. — Эрик так любит вас, Кристина. Так любит, что позволил вам уйти с виконтом, несмотря на то, что это принесет ему адские муки и смерть. Почему вы здесь? Зачем? Чтобы помучить меня? — по-детски обиженным голосом сказал Эрик, и его слезы закапали на руки Кристины. — Эрик… Я ушла от Рауля… Даже сбежала, скорее… — прошептала девушка и, растеряв остатки сил, практически упала в руки ошеломленного мужчины.       Он бережно принял ее в свои объятия, так, будто между ними не было всего случившегося, так, будто Кристина — все еще его несмышленая ученица, преданно верящая в Ангела. — Он обидел вас? Он оскорбил вас?       Кристина почувствовала, как гнев и ярость начинают закипать в Эрике. — Я убью его. — Нет, Эрик, нет! — заплакала Кристина, утыкаясь носом ему в шею и хватаясь за его рубашку. — Он ничем не обидел меня. Следующим утром после того, как вы отпустили нас, я проснулась в этой ужасной безвкусной комнате в поместье, и многое в моей голове и душе прояснилось…       Рыдания оборвали ее, и Эрик, ожидавший развязки, жадно ловивший каждое слово, все еще дрожащий, не удержался от раздосадованного вздоха. — Продолжайте… — попросил он севшим голосом, с трудом понимая, реальность это или очередной сон — из тех, что теперь его мучают.       Ему было больно, невыносимо тяжело быть так близко к его милой Кристине, ощущать её тепло своим отвратительным телом, обнимать ее руками, натворившими многое, и осознавать, насколько она хрупкая для всего, что с ней произошло в жизни. — Только тогда, когда весь апогей ужаса был позади. Только тогда я поняла, что никогда не любила его, а искала в нем рыцаря, того мальчика, который выловил мой шарф из моря. Я хотела, чтобы он защитил меня от мрака, в котором живете вы и в который затягивало меня. Я была напугана… — она прервалась, чтобы отдышаться, — потому что столкнулась с неизвестным, и…       Перс, поймав суровый взгляд Эрика, приказывающий скрыться, нахмурился, но кивнул и покинул собственный кабинет, уверенный теперь, что Кристине Даэ ничего не угрожает. — Чувства, которые я прятала так глубоко, как прячут грех, вышли на свет, стоило мне оказаться свободной от всех кошмаров, которыми вы окружили меня и несчастных людей в театре.       Кристина, такая маленькая и хрупкая, доверчиво прижималась к нему, искала у него защиты, и Эрик ощущал ни с чем не сравнимое блаженство. Все его страдания стоили этого момента, стоили этих робких объятий, ее чистых слез за его воротником, на его коже. Он слышал ее судорожное дыхание, ощущал ее дрожь и гладил ее по спине, снова начиная плакать от нежности и боли. — Эрик, я вас умоляю… Я… Я умоляю вас, заберите меня, возьмите назад вашу ученицу. Я не хочу, чтобы вы умерли, я люблю вас…       Громко.       Это «люблю вас» прозвучало оглушительно громко и словно подавило все прочие звуки в комнате. Больше не тикали часы, за окном не кричали веселящиеся дети и уличные торговцы. Все в мире погасло — остались только они вдвоем. Учитель и ученица, нежно цепляющиеся друг за друга. — Как вы сказали?       Его начало трясти, как в судорогах, и Кристина немного отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо. — Я люблю вас, Эрик… — прошептала она, придвигаясь к нему еще ближе. — Люблю вас всем своим сердцем.       Робко, но до безумия нежно Кристина коснулась поцелуем подбородка Эрика, не скрытого никакой маской. Мужчина в неверии прикрыл глаза и затаил дыхание, сдерживая из последних сил всю ту бурю, что копилась в нем эти несколько дней, когда он считал Кристину навсегда потерянной. — Эрик…       Она приобняла его за шею, а затем оставила еще один поцелуй, но в этот раз на шершавой поверхности маски. — Я сниму ее, — сказала она осторожно, опасаясь реакции Эрика, но он ничего не ответил, только качнулся в сторону, словно его тело больше не принадлежало ему.       Кристина чуть приподнялась, чтобы не дать Эрику упасть и поддержать его. Руки ее проворно стянули маску, обнажая перед дневным светом весь тот ужас, что Эрик был вынужден скрывать ото всех. — Не волнуйтесь, — прошептала она ему на ухо едва слышно. — Я не обижу вас.       На мгновение перед Эриком появилось ее красивое озаренное светом лицо, ласково ему улыбающееся, но тут же снова исчезло — Кристина прижалась своими горячими губами к его впалой щеке. Эрик не успел опомниться, как она запечатлела новый поцелуй, на этот раз на лбу. Следующий пришелся в переносицу, потом случился возле дыры, заменяющей ему нос. Кристина поцеловала его слезящиеся глаза, осыпала нежными поцелуями щеки, а затем, затаив дыхание, коснулась уголка его бледных тонких губ.       В страшных конвульсиях Эрик упал ей на колени, что-то бормоча сквозь рыдания, сотрясающие все его тощее тело. — Эрик… Прошу вас, не плачьте, иначе вам будет плохо. Вы убьете себя… — испугавшись, всхлипнула Кристина.       С таким неистовством он одаривал ее словами любви и одновременно проклинал себя, что Даэ не на шутку испугалась за его жизнь. Казалось, от отчаяния, охватившего его, Эрик может умереть.       Она опустила руки на его спину и начала медленно поглаживать ее, ощущая каждый судорожный вдох, каждый удар сердца этого сильного человека. — Эрик, вы еще любите меня? — спросила она, закусив щеку изнутри.       Она боялась узнать правду. Боялась, потому что не знала, сможет ли Эрик принять ее после всей той боли, которую она причинила ему. — Моя… Кристина, — выдохнул Эрик, медленно отрываясь от ее колен. — Нет ничего в целом мире, что заставило бы меня разлюбить вас.       Губы Кристины задрожали, и она замерла, не в силах шевельнуться. Эрик коснулся ледяными пальцами ее щеки и заправил ей за ухо выбившуюся из прически белокурую прядь.       Его взгляд, обжигающий и властный, внимательно изучал ее заплаканное, но от этого не менее прекрасное лицо. — Вы ведь понимаете, Кристина, что после всех ваших слов Призрак Оперы заберет вас навсегда?       Кристина судорожно кивнула, обнимая себя руками. Она жаждала этого. Ангел музыки, посланный ей отцом, был здесь, перед ней, и он любил ее, любил и был готов забрать в одну из тех сказок, которые он рассказывал ей когда-то давно. — В таком случае, я кое-что украду у вас. Не зря же цыгане обучали меня своему мастерству.       Его холодные губы тотчас же завладели приоткрытыми губами Кристины. Это был их первый настоящий поцелуй, но Эрик целовал ее с такой силой и страстью, так умело, словно делал это уже тысячу раз. Его тонкие пальцы сдавили ее талию, и Эрик прижал Даэ к себе, вбирая в себя ее тепло, ее нежность.       Повторяя действия Кристины, он поцеловал ее подбородок, затем обе щеки, смущая девушку своей безудержной жадностью. Каким-то образом его губы оказались на ее тонкой шее, а затем — Кристина даже не успела понять, как это произошло, — она почувствовала влажный поцелуй в ключицу. — Эрик… — смущенно пробормотала она, обнимая его и утыкаясь лицом ему в плечо. — Мы по-прежнему находимся в кабинете вашего друга, а меня уже, скорее всего, ищут. — Что вы хотите этим сказать? — ледяным тоном поинтересовался мужчина, замерев. — Что возвращаетесь к вашему жениху? — На последнем слове голос его дрогнул. — Нет, Эрик, нет, — поспешила заверить его Кристина, беря его за руку. — У меня нет никакого жениха. Я всего лишь хочу сказать, что мы должны где-нибудь укрыться, потому что теперь, когда я сбежала, меня и вас будут искать. — Зачем вы сбежали, дитя мое? — ласково спросил Эрик, поднимаясь с пола на дрожащих ногах и подавая руку Кристине. — Он бы не отпустил меня. Решил бы, что я сошла с ума, запер бы в комнате, дожидаясь объявления в газете. А я не могла медлить. Я должна была найти вас.       Эрик выглядел озадаченным и, очевидно, обдумывал какое-то решение. — Скажите, вы действительно хотите… — Да, — отозвалась она, заранее зная, о чем он хочет спросить. — И вы станете мой женой?       Кристина счастливо улыбнулась и продемонстрировала мужчине левую руку, на безымянном пальчике которой красовалось кольцо, которое Эрик сам когда-то в порыве ярости надел. — Кристина… — выдохнул Эрик. — Я буду вашей женой, — сказала она, беря его за руку.       Несколько секунд понадобилось Эрику, чтобы прийти в себя, и тогда он, прижав Кристину к себе вплотную, громко объявил: — «Дарога», я знаю, что ты стоишь за дверью, старый черт! Возвращайся и посмотри, как возвращается к жизни твой друг!       Где-то с минуту никто не отзывался, а затем дверь приоткрылась и на пороге возник Перс. — Смотри, Кристина, — торжественно-ехидным тоном начал Эрик, склонившись к уху девушки, — делает вид, будто не подсматривал за нами.       Кристина порозовела и сжала ладонь Эрика. — Ничего я не подсматривал, — угрюмо отозвался Перс. — Тебе пора научиться отличать правду от твоих собственных выдумок. — «Дарога», поздравь нас! Кристина, моя милая нежная фея, согласилась быть моей женой. Моей живой женой! — полностью игнорируя слова Перса, сообщил Эрик, задыхаясь от всеобъемлющей радости. — Это правда? — строго спросил Перс, обращаясь к Кристине.       Она смущенно кивнула и расплылась в рассеянной улыбке. — Мы уедем, — резко объявил Эрик, поворачивая Кристину к себе лицом. — Туда, где нас не найдут. Не в Италию, на родину оперы, а… — он на мгновение замер, обдумывая варианты, —… в Швецию. Ты бы хотела вернуться на родину, моя малышка? Мы бы поселились в деревне и жили бы… и никто бы не беспокоил нас.       И снова слезы покатились по щекам Кристины, но на сей раз слезы облегчения и тихого счастья, которое переполняло ее измученную душу. Все, о чем она мечтала, сбывалось одно за другим. — «Дарога», мы сейчас же уезжаем. И пусть нас не ищут, иначе… — Эрик бросил на Перса предостерегающий взгляд, как бы напоминающий о былых днях и о том, на что способен Призрак Оперы. — Через две недели дай объявление в газету, да попроси, чтобы колонка некрологов напечатала его пожирнее, пусть де Шаньи удивится, — он искривил губы в презрительной усмешке.       Перс, не скрывая удивления, наблюдал за двоими: за бывшей певицей Опера Гарнье и за Призраком этой самой Оперы. Всего двадцать минут назад он был уверен, что история эта кончена, знал, что на будущей неделе даст объявление в газету о смерти… друга. А теперь это самое пресловутое Привидение, терроризировавшее несколько сотен людей, отказалось умирать и даже испытывало счастье…       Глядя на Кристину, любовно обнимающую Эрика за руку, «дарога» едва удержался от улыбки. Пусть Кристина прощает все грехи этого страшного человека, не зря Эрик называл ее ангелом. Но сам Перс всегда будет помнить о былом — это его ноша. — Я помолюсь за вас Аллаху, Кристина Даэ, — сказал он, ловя взволнованный взгляд девушки. — Я напишу вам мой адрес, чтобы вы всегда могли обратиться за помощью, если возникнет необходимость. — Думаю, такой необходимости не будет, — с нажимом произнес Эрик, пытаясь отодвинуть свою единственную драгоценность за спину. — Благодарю вас, — улыбнулась Даэ, мягко вырываясь из мертвой хватки жениха. — Я всегда буду помнить о вашей доброте к нам и молиться за вас.       Они наспех оделись. Эрик закутался в свой плащ и надвинул на лоб шляпу так, чтобы лицо, скрытое маской, было практически невозможно разглядеть. Перс подарил Кристине свою теплую накидку, в которой на улице ее никто бы не узнал, случись им по пути во временное пристанище Эрика наткнуться на Рауля или жандармов. — «Дарога», у тебя не найдется шарфа? Моя невеста очень хрупкая, я боюсь, она может простудиться, — объявил Эрик, целуя смеющуюся Кристину в ухо.       Вздохнув, Перс протянул Эрику шарф.       Они прощались навсегда, и все понимали это. Эрик не сможет вернуться во Францию, где его будут разыскивать как особо опасного преступника, а Кристина… Что ж, она не собиралась расставаться с ее собственным Ангелом Музыки ни на минуту.       Они прощались навсегда, но делали это так, будто на выходных вместе пойдут в Оперу слушать «Трубадура» Верди, будто скоро увидятся и будут обмениваться новостями, как и все обычные люди.       Они никогда не напишут Персу, потому что у них все будет хорошо, а еще потому, что мужчина заслужил отдых от всего, что не давало ему спать по ночам десятилетиями. — Что ж, идемте, будущая мадам Призрак Оперы, у нас еще много дел с вами, — сказал Эрик Кристине, выводя ее на улицу.       «Дарога» в последний раз встретился взглядом с улыбающейся Кристиной, и дверь за ними закрылась.       Через две недели в газете появилось краткое объявление на странице некрологов: «ЭРИК МЕРТВ». А через год после этого на сцене впервые была поставлена опера «Торжествующий Дон-Жуан». Сам композитор, увы, на премьере не присутствовал.