червонный король

      Гарри много слышал о Червонном Короле — жутком чудовище, правящем Страной Чудес. Люди говорят, что раньше он был Белым Королём, самым красивым мужчиной на свете, справедливым и мудрым правителем, которого боготворил народ, но с тех пор минул не один десяток лет, и тех, кто ещё помнит его таким, осталось совсем мало. Гарри не понимает, как тот, кого молва за спиной называет Кровавым, мог быть когда-то хорошим и милосердным. Сам он никогда Короля не видел, ни в живую, ни на портрете — во всём Королевстве нет ни одного изображения Его Величества, а тот, кто осмелится нарушить этот закон и нарисовать Короля будет казнён, без суда и промедления. Гарри считает это глупостью, люди зовут безумием. Они думают, что даже сам Король, чьё имя так же оказалось под запретом, боится своей внешности, потому и не желает смотреть на себя — и не позволяет другим. Гарри слышал, что глаза его, некогда чистые как небо, стали кроваво-красными от крови, что он пролил, а черты лица изуродовались от ненависти и жестокости, отравивших душу чёрным ядом, и на человека теперь он похож лишь отдалённо — монстр, могущественный и абсолютно безумный.       Гарри знает Короля только по рассказам других людей, но ужас от того, кто губит свой народ вместо того, чтобы приносить процветание, ярок и почти ослепляющ. Разве можно творить такие вещи? Разве можно рубить головы всем, кто скажет слово против? Разве можно контролировать все сферы жизни людей, указывая, как им жить, кого любить и какого цвета сажать розы?       Нет, конечно, так нельзя. Но Червонному Королю всё равно, кто и что говорит —       «голову с плеч!»       И нет больше тех, кто возражает и украшает дом белыми розами.       Гарри не понимает — неужели нет совсем никого, к кому бы Король прислушивался? Кого-то, кто был бы ему дорог, чьи советы бы выслушал и воспринял?       Кажется, что нет. От этого Гарри становится чуточку печально — быть совсем одному, должно быть, очень грустно. Может, от того он и сошёл с ума — потому что никого не было рядом, никто не остановил, не помог? Когда Гарри представляет одинокого больного Короля, сидящего на троне в окружении алых роз, ужас отступает, и сочувствие и желание помочь наплывают, заставляя кусать губы и порываться сделать ч т о — т о.       Только что?       Что он, подросток с окраины столицы, может сделать? Как он может достучаться до чёрствого сердца, оплетённого шипами? Как он может обратить вспять сумасшествие и дать понять, что убивать — плохо? Как, если он не то что встретиться и поговорить — даже войти во дворец не сможет. Стражи, именуемые Валетами Смерти, не позволят никому без разрешения или уважительной причины пройти ворота. Но даже если ему чудом удастся попасть внутрь и встретиться с Королём — как ему объяснить, что народ его страшится, что он идёт по неверному пути, пути одиночества и насилия, не оказавшись на коленях с мечом или секирой над шеей?       Как же?

***

      Никак.       Королевский сад усажен насыщенно алыми розами, что кажется, будто земли нет вовсе — только море крови. Засохшие капли грязным напоминанием украшают пол и стены тронного зала, а жуткие часы, самые разные, от маленьких карманных до огромных над троном — символ вечности, застывшего мгновения, прекрасного и уродливого, болезненного и полного удовольствия. Символ величия Короля и рабства Гарри, символ их бессмертия. Десятки карманных серебряных часов свисают с потолка на длинных цепочках, все как один показывая три часа — время, когда Дамблдор, мудрая Синяя Гусеница, был убит, и надежда людей на то, что Король образумится, угасла. Гигантский прозрачный циферблат, вмонтированный в окно позади престола, обхваченный костяными руками, показывает ровно семь — время, когда Белый Король окончательно превратился в Червонного Короля, и всё человеческое в нём исчезло, а разум утонул в густом тягучем безумии.       Король любит часы. Они — воплощённый образ его могущества, корона, превозносящая его над самой Смертью.       Гарри ненавидит часы. Они — отчаяние, облачённое в материальную форму, издевательская насмешка —       ты не справился, мальчик.       Валеты приветственно кланяются, в глазах их — покорная пустота, и ничего больше. Они оживают лишь на секунду, когда отрубают головы по приказу своего Короля, затем снова становясь разноцветными стекляшками. Слуги такие же — куклы, набитые органами и залитые кровью. Только Король — эмоция, жестокая и резкая, подобная лезвию меча, что может как охранять, так и ранить. И никогда не угадаешь, что именно — потому не защититься, и глубокие порезы расчерчивают кожу, отпечатываясь и на сердце.       Гарри точно знает — у него на груди вырезано кинжалом сердце, вечная кровоточащая рана, которой не дают зажить. Едва она покроется корочкой — её вскрывают по новой, под крики и слёзы, безжалостно, с безумной улыбкой и маниакальным блеском на радужке. Своеобразный ритуал перед приёмом пищи — как раньше была молитва. Его одежда всегда в крови, но он уже не обращает внимания — привык.       Только к боли привыкнуть не получилось.       А её много — так много, что иногда кажется, кроме неё ничего нет и не было. Не было родителей, заботливых и любящих, не было друзей и школы, не было неловких поцелуев и объятий.       А было ли?       Гарри не знает. Даже если и было — живы ли они сейчас? Часов во дворце много, но стрелки ни одних не двигаются — сколько он уже тут? Месяц? Год? Десятилетие? Или, может, век? Он не знает, и никто ему не скажет. Здесь не любят время, здесь ему не придают значения, считая жалким ошмётком жизни, милостиво брошенным простым людям.       Гарри не хочет злить своего Короля и не хочет быть наказанным, потому он не спрашивает, молча принимая дар, что обернулся проклятьем, едва коснувшись его ладоней. Он бы с радостью вернул его обратно, но Король не позволит — жёсткие стебли-цепи оплетают тело и душу всё крепче, и он понимает, что ему не уйти. Его не отпустят, ни за пределы ворот, ни на тот свет. Он Избранный, он принадлежит Королю и только Королю, он не имеет права противиться его воле и уходить. Он умрёт только тогда, когда решит Король.       Гарри не умрёт никогда.       Он лишь падает-падает-падает, с того момента, как он пришёл сюда, полный наивной надежды и уверенности в том, что Короля можно спасти, с того момента, как нога его ступила на территорию дворца — в ту же секунду он провалился в нору, кажущуюся бездонной. Ведь он всё ещё летит, и лететь будет бесконечно, теряя частички себя, стирая своё я как ластик карандаш, рассыпаясь мучительно долго — он так думает. А если нет, то что же будет его ждать внизу? Хочет ли он всё же упасть?       Острые шипы кровавых роз впиваются в кожу, расползаясь под одеждой, пухлые бутоны распускаются, дурманя приторно-гнилым запахом, и вот ходить среди янтаря уже проще, и осколки разбитых чашек режут пальцы почти приятно. Король улыбается, слизывая кровь с его рук, и бросает на пол ещё одну чашку.       Гарри шепчет:       «люблю»       Король шипит:       «принадлежишь»       Гарри плачет, Король смеётся и собирает слёзы языком, прося ещё.       Король ломает его кости, исполосывает плоть и насилует на широкой кровати, застеленной красным бельём — и кажется, что они лежат на застывшей крови. Металлический запах оседает в носу, ввинчивается в мозг, и Гарри думает, что это кровать сделана из его замороженной крови. Король сверху довольно скалится в ответ на эту мысль и запускает пальцы ему в живот, разрывая когтями мышцы, добираясь до внутренностей и любовно их оглаживая, пока Гарри задыхается и выгибается в бесплотных попытках уйти от жгучей боли. Но от неё не уйдёшь — и вот уже вся ладонь внутри, двигается в такт с мощными толчками, и Гарри кричит, умирая.       Чтобы через несколько минут воскреснуть в бережных объятиях Короля.       Гарри не знает, почему он всё ещё тут, что такого особенного в нём увидел Король, что решил оставить при себе, но он мечтает взять это что-то и вырвать с мясом, чтобы не осталось ни самого крохотного кусочка. Но вместо этого он заполняется чем-то иным, ядовитым и горячим, и вот уже наблюдать за бесчисленными казнями проще, и ничто не умирает вместе с казнёнными — может, просто больше нечему умирать?       Король обвивает его шипастыми стеблями, украшает красными розами и забирается под кожу, в самую глубь, тем самым горячим и ядовитым, тихо шипит на ухо:       «сделай это»       И Гарри подчиняется, чувствуя, как чужого становится всё больше, а своего собственного — меньше. Он весь становится всё меньше и меньше, словно вот-вот исчезнет, а Король разрастётся до небывалых размеров.       Гарри уже почти не страшно — ему просто никак, он пустота, оплетённая лозами, с вкраплениями страха и не-своего кровавого безумия, с редкими вспышками желаний и проскакивающими звёздами с мечтами.       Потому Гарри, смотря в необычайно яркие зелёные глаза пожилой женщины, игнорируя странное шевеление в груди покорно говорит то, что от него хотят услышать:       «голову с плеч!»       Женщина громко плачет, но уже спустя один взмах меча замолкает — её голова с глухим стуком падает и катится, разбрызгивая кровь. Огненно-рыжие волосы переливаются на свету, разметавшись по мраморному полу, и Король победно хохочет, шипя:       «браво, мой принц»       И он понимает — у него больше нет имени. Теперь он такой же, как Король.       Теперь он Червонный Принц.       Теперь его падение закончилось — он достиг дна.