Таблетка №1

«Е-бань-ко». Так Викторовна в большинстве случаев называет своего завсегдатая, когда видит в своей машине скорой. Приелось, запомнилось. Пациентка еще и сопротивляется при госпитализации, бормочет что-то невнятное или глаза пучит так, будто бы делают с ней что-то противоестественное. То ли смеяться, то ли плакать. Телевизор Викторовна по вполне понятным причинам смотрит редко, она и спать-то успевает где-то раз в двое суток, чтобы баловать себя такими радостями. О передачах про выживание она что-то слышала, тот же Баженов или Беар Гриллс… Мода сейчас такая, наверное… Короче, никогда она не думала, что из обычных ситуаций можно сделать экстрим, что можно ногу сломать в собственной квартире или быть избитой толпой Дедов Морозов. Все это для нее открылось с той, кто с регулярностью попадая к ней, несмотря на полученные раны и шишки, известна как ведущая телешоу «Сдохни или умри». Видятся они часто. Викторовна уже точно знает, если вызов в какое-то необычное место, то там окажется ее болезная. Пыталась она ее к психиатру раз направить, так еле удержала ту на месте при помощи санитаров. Ну, это на самом деле так, простое предупреждение, а не угроза. Прикипела попросту Викторовна к ней, беспокоится, хоть и не может удержать смешков, когда бинтует ей руки или разбитую голову. То грибов ядовитых нажрется, то в толпу зевак на митинге полезет. Хрен его знает, как зовут эту, извините за слово «выживальщицу», но Викторовна уже и не знает, который раз принимает ее в попытках откачать и привести в чувство. «Молодой организм. Хоть в Лондон без парашюта забрасывай», — только и может размышлять она, исполняя свой долг. Был случай, когда ей нос разбили, так сидела та с потерянным взглядом перед Викторовной, жаловалась открыто на свое состояние. Кровь лилась в три ручья, потому у той к запахам чувствительность пропала. Усмехнулась тогда Викторовна да на санитара глянула, а после сказала: «Неси-ка мне таблетку №1». В ответ усмехнулся санитар, а после вышел из машины; дело было на проселочной дороге, где коров часто гоняли, так отошел он куда-то на несколько минут, а после вернулся, зажимая в руке что-то. Надев перчатку, взяла это Викторовна, а после к этой дурке ходячей прямо под нос поднесла. Чуть не стошнило ее, возмущаться стала. Викторовна же, головой качнув и подмигнув санитару, пресекла это: «Вот видишь, а говоришь, что запахов не чувствуешь. Способ проверенный». Успокоилась вроде выживальщица, а после виновато на Викторовну взглянула: «Я уважаю ваш труд. Никогда бы не подумала…» Мягко тогда и долго Викторовна и она друг другу в глаза посмотрели, так что санитара, еще молодого мальчишку, смутили в кратчайшие сроки. Смотрит и сейчас на нее так порой в ответ эта сумасшедшая, от которой в самый ответственный момент сбежал оператор, и глаза ее так и говорят: «Мама». Теплеет в груди Викторовны, потому даже двойную дозу обезболивающего ей вкалывает. Когда засыпает та по дороге в больницу, бывает, держит ее Викторовна за руку, чувствуя, что напугана она и нужно ей хоть чье-нибудь присутствие, чтобы подвиги свои невообразимые дальше исполнять. Оборачивается на Викторовну ни раз, когда прощаться приходится, смотрит так, будто бы разлучают их на веки вечные. Знает, конечно, Викторовна, что лекарства на нее так действуют, но все равно аритмия преследует. Машет она ей ладонью типа: «Ты не боись, все в шоколаде, я тут», а после не брезгует поинтересоваться у докторов, как же там у нее в этот раз все сложилось. Привязанность безусловно странная. Думает Викторовна, что когда-нибудь поинтересуется подробностями, а еще, может быть, передачу ее посмотрит. А пока что у нее работы невпроворот.