Евангелие от Николая

      - Он придёт, и имя ему человекобог.       - Богочеловек?       - Человекобог, в этом разница.       Николай в Бога не верил. В нем умер тот наивный ребенок, что в пять лет с упоением слушал бабушкины сказки о великих деяниях Христа, а ночами, сжимая в детских пухлых пальчиках крестик, целовал его, прося сберечь сон от злых духов. О каком Боге может идти речь, когда ты, расположившись на прогнившей под дождем деревянной скамье, глотаешь сигаретный дым, наслаждаясь горечью в горле, хмуришься от внезапного приступа тошноты и льнешь к своему другу с единственным, щенячьим желанием согреться.       В России, был уверен Николай, Бога нет. А если и был, то он, собрав весь свой не разворованный багаж, сбежал в Европу. Нельзя сказать, что Николая этот факт расстраивал, его больше угнетала мокрая деревянная спинка пропахшей гнилой осенью скамьи, к которой он по собственной глупости прижался спиной, и теперь был вынужден стучать зубами, преклоняясь перед его высочеством холодом.       Пустое место в душе Николая – то самое, где должен был расположиться Бог (возможно, эта маленькая область находится под сердцем, там, где обычно сильнее всего колет, когда первая капля весеннего дождя касается кончика носа) – занял Фёдор. И поклоняться тому, кто дышит с тобой в унисон; тому, чья кожа мерзнет, если к ней прикоснутся снежинки, или краснеет от приставучих солнечных лучей; тому, у кого есть сердце, и его можно услышать, если прижмешься ухом к худощавой груди и, затаив дыхание, закроешь глаза; тому, в конце концов, кто смеется, если ты запнешься о камень, едва не столкнувшись носом с разбитым асфальтом – намного приятнее. В Фёдора Николай верил неистово, был готов поклоняться ему, словно умалишенный, и вся его любовь - святая (если этим словом такой человек, как Николай, может пользоваться), идолопоклонническая - выражалась в том, как жадно он сжимал замерзшие ладони своего Бога вечерами, пряча их от разъедавших кожу дождливых капель, целуя покрасневшие костяшки горячими губами, вдыхая запах ладана, навсегда въевшийся в бледную кожу Фёдора.       Разбитый фонарь – умирающая звезда – постоянно мерцал, обещая вот-вот погаснуть. В его свете Фёдор казался Николаю постоянно ускользающим, от этого более ценным.       - Человекобог? – переспросил Николай, на секунду прекратив ласкать властные руки, опаляя их собственным конфетным дыханием, - Значит, человек, ставший богом?       Слушать Фёдора - вот истинная награда для Николая. Такое упоение чужими речами могло сравниться лишь с вдохновением прекрасной девы Кристины Даэ, внявшей глас Ангела Музыки.       - Если Бог есть, - Фёдор смотрит в пустоту, его глаза создают Тьму, они словно отталкивают живой мир от себя, не позволяя обыденности проникнуть в быт того, кто не видит смысла в человеческих жизнях, в нем нет эмоций, один хладный скептицизмы, в котором, только щелкни, могла зародиться самая ядовитая во Вселенной вера, - а человек, как мы знаем, сотворен по образу и подобию Божьему, то призванием людским становится уподобление Богу?       - Тогда, если Бога нет, то, стало быть, человек его создал по своему образу и подобию? – Николай говорить о вере не любит, возможно потому, что она пробуждает в нем неприятные детские воспоминания о собственной наивности, но есть в подобных беседах, особенно ночами, когда все вокруг, вместе с собственными предрассудками, переворачивается с ног на голову, открывая глаза на иную реальность, свой шарм.       - По своему образу люди создали дьявола, - Фёдор улыбается, и тень его становится пьяняще пугающей, в такие минуты красота изнеможенного собственными мыслями лица смертельна для случайного взора, она больно впивается в горло Николая, оставляя на фарфоровой коже красные следы, - я же говорю тебе о другом! Человек обязан стать тем, кого нарекли Богом. Если хочешь, могу изъясниться иначе – я считаю, что человек должен выучиться управлять своей жизнью так, как он того хочет, не уповая на судьбу и предопределенность.       - Ты сравнил судьбу с Богом?       - Я всего лишь сказал, что мы вольны сами распоряжаться своей жизнью, только в таком случае получим возможность стать богами.       - Значит, если я правильно понимаю твои слова, человек должен сам решать, когда ему лишить себя жизни?       - Если тебе хочется, то думай так.       Николай смотрит на Фёдора и боится, он сплетает свои пальцы с его, согревает и без того горячие от поцелуев руки, прижимает их к сердцу, надеясь, что оно выскочит из груди и останется кровавым сгустком в Божественных руках – ни дать ни взять выброшенный щенок, преданно верящий в хозяина. А затем смеется – громко, разрывая мрак вокруг себя, окрашивая черный цвет в фиалковый, даря миру глаза Великого.       - Почему ты смеешься?       Фёдор смотрит своими пустыми глазами, хмурится, но сердце в груди Николая слышит – тихое, но живое, настоящее сердце, сладкое – любит. Бог так любить не может – грязно, желая расцарапать белую кожу, вцепиться в длинную косу, потянуть её на себя, причиняя боль почти невыносимую, искусать шею до фиалково-желтых пятен; мрачно, словно первые весенние лужи, обнажившие скрытый в снегу мусор, но до костей проникновенно, всецело, до родинки на острой ключице, до расставшейся с веком реснички на влажной от дождя щеке. У Николая глаза ангела – два преданных омута святой воды, омывающей аметистовые цветы, но улыбка шутовская, дьявольская, с азартом, способным на свершение катастроф мирового масштаба – он, конечно же, безумец, иначе не прицепился бы к Фёдору, как колючий репей, - но безумцы, как известно, самые прекрасные в мире люди. Николай – свет во тьме, или тьма из света, он обманывает свей фарфоровой кожей и поселившейся в теле смешинкой, - в его нежности скрыт экстаз кровавых лент – вплети в косу, если хочешь, но навсегда останешься во власти Игрока.       Фёдор в бога не верил, но Дьявола знал в лицо. Возможно, Фёдор был самым преданным религии человеком, чем кто-либо в этом прогнившем городе. У Дьявола губы конфетного привкуса – обычно апельсиновые или мятные; язык часто желтый или зеленый от цветного мороженого; кожа бледная, словно альбомный лист, на котором без труда можно изобразить мировую историю в одно касание; коса длинная, достает до пояса, манит своей мягкостью, вплетать в неё пальцы приятно до хрипотцы в голосе, до покалывания в области сердца; а руки нежнее лепестка только выросшей красной розы.       - Почему я смеюсь? – Николай слизывает с губы каплю дождя, морщится от неприятного привкуса, льнет щекой к груди Фёдора, словно выброшенный щенок, жаждущий ласковой руки, он определенно пьян последней выкуренной сигаретой, - потому что ты, Фёдор, самый одинокий человек на все земле. Но я составлю тебе компанию, обязательно, буду птенчиком на твоем костлявом плече.       Фёдор хмурится, кривит губы в подобии улыбки, хватает Николая за волосы, отталкивая от себя. Жест грубый – раз, и вот уже щенок скулит, скалится, готовится броситься на своего врага. Прекрасная картина – диалог Дьявола и Бога, преданного пса и человека.       - Почему это я одинок? – пальцы у Фёдора болезненно тонкие, но сильные, сжимают белые локоны до боли в затылке, но Николаю нравится, потому что, как известно, любовь Бога выражается в напастях, что он посылает на своих детей.       - Потому что ты Человекобог. Это твое призвание – проповедовать свою религию в одиночестве, искать сподвижников, которые беспрекословно тебе подчинятся. Вот только мир, Феденька, в Человекобоге не нуждается, именно поэтому твоя философия приведет лишь к самоубийству. Ты докажешь, что человек волен сам распоряжаться жизнью, вот только тело твое все равно черви сгрызут.       Николай смеется – ему так весело, что мерцающий фонарь лопается, осыпая их грязными влажными осколками. Темнота и смех, прорывающийся сквозь пространство, уносящий надежду в бездну скептицизма. Фёдор тоже смеется – хрипло, больше похоже на кашель, - а затем впивается кровавым поцелуем в улыбающиеся губы, кусает своего пса, наслаждается болезненными стонами, царапает острыми зубами язык, возжелав вырвать его из чувственной плоти – это была бы прекрасная жертва на костре Всеподчинения, дар, означающий вечную преданность. Апофеоз дьявольской веры.       Поцелуй с привкусом ладана, крови и мятных конфет. Николай стонет, словно собачонка, которую почесали за ушком, и был бы у него хвост, он бы вилял им от восторга. Ему не стыдно быть столь преданным, потому что, в конечном итоге, разве это не цель существования всего живого?

***

      - Чтобы стать Человекобогом, нужно прийти к абсолютной свободе, - шепчет Фёдор на ухо Николаю, прижимая его измученное кровавыми пытками тело к своей груди, растирая ладонями истерзанные запястья и плечи, наслаждаясь бархатным смехом Дьявола. Это привычный ритуал – прячась в бирюзовых простынях, ласкать друг друга не поцелуями, а острым лезвием карманного ножа, слизывая с соленой кожи горькое вино – таинственная мистерия. Боль – экстаз, пытка на грани великого открытия. Когда тело слабеет, когда смерть, кажется, уже хватается костлявыми пальцами за твое горло, когда вдохи и выдохи становятся трагедией для легких, а чувство эйфории захватывает с головой, накрывает волной, - они понимают, что жизнь друг друга лишь в их власти. Фёдор читает сердцебиение Николая, задыхаясь от понимания, что в любой момент может стать причиной изменения привычного ритма. Но куда прекраснее знать, что каждый раз, когда Николай глубже нужного режет выпуклую вену на шее, Фёдор может умереть – и смерть эту он выбрал сам, не сопротивляясь руке своего Дьявола.       - Но ты не свободен, Феденька, - Николай целует шрамы на внутренней стороне ладони Фёдора, языком проводит по неровным изгибам, слушает бархатное дыхание и улыбается, - потому что у тебя есть я. Сможешь ли ты меня убить?       - Думаешь, именно это будет последним шагом к абсолютной свободе?       - Да.

***

      Их жизнь превращается в череду прекрасных пыток. Фёдор ласкает Николая трепетным прикосновением к прохладной щеке, убирает светлый волос с ворота рубашки, целует кончик раскрасневшегося на морозе носа, а затем подставляет нож к сердцу, надавливает, наслаждаясь треском кожи – хочет убить.       Николаю эта игра нравится – он нашёл своего Бога и готов верить ему до самого конца. Он жадно глотает воздух каждый раз, когда верит, что это последняя возможность насладиться ароматом ладана, и ядовито смеется, когда клинок отбрасывают в сторону.       Бог своих детей любит - вопреки их отвратности, вопреки их черствости и затхлости. Бог есть Любовь. Фёдор это знает, как и Николай, поэтому они не видят тех алых нитей, что связали растерзанные запястья, создавая союз нерушимый, вечный. Никто не любит Бога так, как Дьявол.       В конечном итоге, почти разрушив собственную Религию, Фёдор взвыл от отчаяния. Николай, чье сердце источало ядовитые соки саморазрушения, был готов уничтожить целый мир, и без того прогнивший, лишь бы его Истинный Бог не покинул сердце так, как тот, первый, ложный.       - Феденька, давай сегодня, - молил Николая, сжимая холодные пальцы мертвеца, прижимая их к своему горлу, словно овечка, добровольно пришедшая на жертвоприношение.       Фёдор боялся, что вскоре лишиться своего статуса, познав, что такое слезы – глаза его все чаще щипало, тело слабело от душевных терзаний, ядовитыми бактериями посилившихся в теле – он стал носителем вируса отвратительно редкого – первый шаг к Скептицизму. А перестать верить он не мог, потому что вся жизнь после этого потеряет свой драгоценный смысл. Никто не верит сильнее атеиста. Но каждый раз, когда нож оказывался возле сердца Николая, он отступал, падал на бирюзовые простыни, прячась в мягкой ткани, словно в тени – крыса, а не человек. Ненависть к себе не знала границ.       А Николай для того и был рожден, чтобы стать верным сподвижником своего Бога. Он отрекаться не собирался, ибо ненавидел образ Иуды сильнее прежнего. Самый верный сподвижник Бога – Дьявол.       - Сделаем это вместе? Я устал от этой пропахшей требухой клетки. Нам нужно посмотреть, что дальше.       И в миг, когда первые лучи солнца пробрались в маленькую комнату на восьмом этаже, пробегая по книжным полкам и пыльным шкафчикам, его ждала находка куда прекраснее Божественной Казни. Там, где лужи крови омывали от грехов бирюзовые простыни, где запах ладана получил вечную власть, где светлые пряди волос превратились в фарфоровые, а холодные пальцы замерли у конфетных губ – там была смерть. Бог умер. Дьявол последовал за ним. Вот он - апофеоз драматичной любви.