Игра на поражение.

      Кеко Киригири привыкла руководствоваться исключительно разумом, отметая всякие зачатки пробуждающихся чувств. Она старается быть объективной и хладнокровной, ведь безэмоциональный анализ – залог верно принятого решения, о котором в будущем не придется сожалеть. Так было во всем, включая взаимоотношения с людьми. Несмотря на чудовищную ситуацию, в которой детективка и еще четырнадцать учеников так называемой Академии «Пик Надежды» оказались, Кеко не собиралась делать какие-либо исключения и распахивать перед кем-то душу, бездумно открывая спину и выказывая самое нутро и потаенные страхи. Она лишь натягивала на руки и без того плотно сидевшие перчатки из слегка поскрипывающей при каждом сжатии пальцев кожи и внимательно наблюдала за товарищами по несчастью, высчитывая, планируя, запоминая. Однако было кое-что, не вписывающееся в уже выстроенные в адамантовой черепной коробке Киригири предсказуемые модели поведения, что называется, совершенно.       Селестия Люденберг была поистине экстравагантной девушкой. Она отличалась от остальных по всем пунктам негласного списка набора черт детективки: стилем одежды, манерой речи (ее «французеватый» акцент с довольно явными флюидами европейщины был, очевидно, ненастоящим), историей происхождения и даже, черт побери, диковинной прической, которая тоже была лишь бутафорией к представлению в театре одного актера. Все это было лишь фасадом, призванным создавать определенное впечатление. Образом. Масляной картиной, нарисованной на холсте поверх другой, но отнюдь не за экономией инструментов и художественного материала. Селестия будто бы стирала любые следы настоящей себя, прячась в обсидиановой мишуре с матовым отливом, отбрасывая даже истинное имя. Ее ложь была настолько наглой, очевидной и бросающейся в глаза, слепяще-острой и не поддерживаемой никакими доводами, кроме самого слова Люденберг (честное слово лживой ведьмы, какая ирония!), что все ей… Верили. Все знали, что она врет, подтасовывает факты, фабрикует доводы на ходу – назови это как угодно, но ее слова воспринимали за чистую монету. Или все-таки не совсем верили, тут же поправляет себя Кеко, а просто не желали копнуть глубже. Это было бесполезно, во-первых, ну а во-вторых эта готичная лолитка с насмешливым взглядом из-под полуопущенных ресниц отлично могла сохранять свои секреты, подменяя одну ложь на другую, капая ядом фирменного сарказма для полного завершения картины сверху. Право, она сбивала с толку своей «исключительностью», эта королева лжецов, и Кеко все никак не могла до конца понять, что было у Абсолютной Картежницы на уме. Лолитка была для Киригири практически абсолютной загадкой, но лишь до поры до времени.       В тот вечер, который месяцы спустя Кеко окрестит для себя судьбоносным, она возвращалась к себе в комнату, торопливо пересекая коридоры школы и не оглядываясь. Монокума уже некоторое время назад объявил об отбое, а потому Киригири считала, что благополучно вернется к себе, ни на кого не наткнувшись. Поравнявшись со столовой, девушка в удивлении замирает. Двери были приоткрыты, и сквозь них пробивалось очень тусклое, слабое, но свечение. Кеко простояла в раздумьях лишь секунду. Слишком долго размышлять над решением, которое напрашивалось само собой, смысла просто не было.       «Кому там не спится? Неужто снова Аой?», – думает детективка, заходя внутрь помещения. За длинным столом она обнаруживает ту, кого менее всего ожидала увидеть.       – Селес… Что ты тут делаешь в такой час?       Вышеупомянутая поднимает голову только тогда, когда одноклассница окликает ее повторно: картежница сидела в абсолютной темноте, не считая единственной лампы, дававшей достаточно света лишь для того, чтобы увидеть что-то прямо перед собой на столе. Конечно, нормальное освещение изобрели для кого угодно, но не для непревзойденной Абсолютной Азартной Игрокини, думает Киригири с едва уловимым раздражением, но удивлена она не была. Так странно проводить послеотбойное время, да еще и в такой странной обстановке могла лишь только ее красноокая одноклассница. Перед Селес лежали разложенные карты, которые девушка уже, однако, собирала в стопку. При взгляде на вошедшую, Люденберг растягивает вишневые губы в улыбке.       – Ах, Киригири-сан, какой приятный сюрприз, да ты как раз вовремя, – Селестия легко поднимается, шурша резными кружевами, только затем, чтобы секунду спустя сесть на другое место, то, что поближе к Киригири. Жестом девушка поманила одноклассницу и предложила присесть рядом с собой. – Я ждала тебя.       Кеко приподнимает брови, не двинувшись с места. Селестия, очевидно, просто забавляется, начиная травить очередную ложь, испытывая собеседницу «на прочность». Ясно ведь, что никого она не ждала. Кеко опускает глаза на колоду карт, которые изменили свое положение вслед за хозяйкой и легли ей в ладонь. Люденберг тасовала карты, даже не глядя на них, будто заправский дилер. Эти легкие, точные и быстрые движения делали ей честь и оправдывали ее звание Абсолютной Картежницы. В голове Киригири мелькнула мысль, что девушка вполне себе могла быть дилером в подпольных игорных домах, когда она только начинала свой путь, но детективка не дает этим думам хода. Вместо этого она кивает на шуршащие карты в изящных мраморных руках одноклассницы:       – Так, что ты делаешь?       – А не видно? – звенящей насмешкой следует ответ. – Я раскладывала пасьянс до этого. Игра на одного, если хочешь знать мое мнение. Скучно. Неинтересно. Составь мне компанию, партия с тобой была бы мне очень приятна.       Кеко вскидывает брови снова, но уже в удивлении. Это какая-то новая забава Люденберг? Она действительно считает, что детективка согласится? Девушка несколько секунд колебалась: ей на самом деле хотелось бы уйти, но… Странное желание узнать картежницу поближе пересилило всякие здравые доводы. Было в ней что-то притягательное и ужасающее одновременно, что все ускользало от понимания Киригири. И это что-то, проступавшее, казалось, во всем существе Селес, так манило и завлекало, заставляло Киригири раз за разом обдумывать ложь одноклассницы, ища ей причины. Потому в ответ на предложение Кеко лишь кивает, и, шагнув вперед, садится напротив Люденберг.       Этот маленький шажок был подобен шагу в бездну.       – Мне тебя в любом случае не переплюнуть, – говорит Кеко, наблюдая с чувством томительной тревоги, как Селестия начала раздавать карты, с тихим шуршанием скользившие по поверхности стола. – Ты ведь и сама это знаешь, так какой смысл играть со мной?       – Я, по-моему, уже сказала, – девушка заканчивает раздачу, раскрывая веер своих карт и едва чиркнув по ним взглядом, – Мне было скучно. Хотелось бы ради разнообразия сыграть с кем-то, кто, кажется, *действительно* умеет думать.       Кеко пробегает глазами по собственным картам. Не надо обладать званием Абсолютной Азартной Игрокини, чтобы понять, что дела будут складываться далеко не в ее пользу. Селестия замечает, как черты лица одноклассницы чуть дрогнули, и улыбается:       – Не волнуйся, я буду тебе поддаваться поначалу, – говорит, не поведя и бровью, глядя прямо на сидящую напротив Кеко, сердце которой от мимолетной улыбки Люденберг вдруг пойманной в силки птицей забилось. Еще одна ложь? Как ни пытается Кеко понять, что творится в хорошенькой черноволосой голове оппонентки, все тщетно. Похоже, девушке действительно было попросту скучно. Киригири вздыхает.       – Я надеюсь, ты понимаешь, что я не повелась на это.       – Ну конечно, конечно, – сверкнула рубиновой молнией из-под густых ресниц Селес. – А теперь ходи.       Они заканчивают партию далеко за полночь, и завершается она, естественно, победой Люденберг. Кеко была удивлена: она думала, что игра не займет столь много времени, и одноклассница заберет победу за неполный час. Была ли детективка действительно лучше в азартных играх, чем она о себе думала, или же Селес все-таки поддавалась девушке? Возможен был как один, так и оба варианта. Люденберг усмехается, собирая карты и пряча их куда-то в карман, который из-за многочисленных кружев на пышной юбке было не разглядеть.       – Это было неожиданно. Ты точно нигде не училась *так* играть? Я приятно поражена, хоть и ожидала от тебя чего-то этакого, Киригири-сан. Спасибо за игру, мне было интересно, надеюсь, тебе тоже. Сейчас нам бы следовало закруглиться.       Кеко кивает, уводя взгляд: она никогда доселе не принимала похвал от Селестии, и даже если была вероятность их неискренности, девушка была польщена. Почему она вообще испытывает нечто подобное от слов одноклассницы? Все это глупости, отмахивается от случайных мыслей Кеко, то была просто мимолетная радость от того, что ей удалось узнать загадочную картежницу чуть лучше.       Детективка поднимается со своего места и направляется к выходу из столовой, слыша позади себя шуршание шелковых одежд: Селес немного задержалась, чтобы загасить и так не слишком яркий свет одинокой настольной лампы. Вдвоем они достигают отсека со спальнями, не перебросившись более ни словом. Однако перед тем, как направиться к себе, Люденберг уже который раз за вечер обворожительно улыбается, а сердечная мышца ее одноклассницы на мгновение увеличивает число сокращений:       – Если ты не возражаешь, то мы могли бы встретиться завтра вечером в то же время еще раз, но уже у меня в комнате. Мне понравилась сегодняшняя партия, с тобой играть занятно. С меня чай, хорошо?       Кеко лишь кивнула, пообещав подумать, пожелала спокойной ночи, а после скользнула за дверь своей комнаты, заперев ту на ключ изнутри. Несмотря на стремление понять мотивы королевы лжецов, Кеко не была круглой дурой, чтобы просто так принять приглашение от потенциальной убийцы, которая вполне могла выбрать Киригири своей жертвой. Селес может ждать сколько угодно, но никто к ней не явится, твердо решает девушка, отходя с почти легким сердцем ко сну.

***

      – Ах, вот и ты, и снова вовремя, – Люденберг открывает дверь перед Кеко, постучавшейся в нее секундой ранее. Чертыхаясь в мыслях и проклиная себя за излишнее любопытство (или же это было нечто еще?), Киригири проходит внутрь комнаты Селестии. Та была обставлена необычным образом: мебель была передвинута бог знает ради какой цели, а сама атмосфера помещения соответствовала образу своей хозяйки – готичной лолиты с таинственным наклоном головы. На столике с витыми ножками стоял небольшой чайник, да две чашки, с содержимого которых поднимался полупрозрачный молочный пар. Кеко внимательно осмотрелась. Одноклассница же изящно опустилась на один из стульев и выжидающе смотрела на Киригири.       – Нет тут никакого подвоха, – говорит Селес, будто прочитав мысли детективки, беря в руки свою чашку, слегка дуя на чай, в попытках остудить. Затем отпивает горячую жидкость, будто призывая Кеко сделать то же самое. – Чай тоже, кстати, не отравлен. Мы просто сыграем несколько партий, поболтаем. На родине моих родителей в Европе это образец гостеприимства, знаешь ли. Ну же, присядь со мной, сherie. Никаких ловушек, даю слово.       Кеко игнорирует обещание, потому как слово Люденберг было все еще опасно во что-либо, заслуживающее абсолютного доверия, ставить. Однако ж в голове мелькает неуловимой кометой мысль о том, что при желании убить, Селестия сделала бы это гораздо изощреннее, а потому Киригири садится рядом и берет вторую чашку в руки. Чай обжигает ротовую полость, горло, но Кеко ничем этого не выдала, сделав еще глоток.       Они действительно провели вечер за игрой, но не совсем карточной: это была игра на то, кто придумает ложь больше и наглее предыдущей. Селестия без зазрения совести врет о своем прошлом, путая и сбивая с пути, Кеко же просто немногословна, предпочитая не говорить, а выпытывать информацию, вылущивая немногие крупицы истины из мишуры пестрой лжи, что ей так щедро скармливала Абсолютная Картежница. И чем больше времени проходило, тем больше Киригири убеждалась в том, что Селестия Люденберг – лишь образ, фасад, цепляющий своей исключительной экстравагантностью, позади которого находилось нечто совсем иное. Детективка ловит себя на мысли о том, что с огромным удовольствием она бы сорвала эту маску, чтобы увидеть, что под ней. После еще одного кона из разряда «вопрос-ответ», Селес томно вздыхает и ее взгляд словно затуманивается:       – Слегка досадно, что мы застряли здесь, у меня ведь даже была мечта, которую я оставила снаружи этого места, Киригири-сан…       Это продлилось лишь секунду, но Кеко была готова поклясться, что на лице девушки отобразилось совершенно несвойственное выражение, проступившее сквозь ее маску. Однако, мгновение спустя, его будто смыло приливной волной. Селес только повторно вздохнула и, собрав карты, поднялась, то же самое сделала и Кеко.       – Кажется, на сегодня мы закончили. Спасибо за игру, Киригири-сан.       – И тебе, за чай тоже, – детективка мешкает, – Спокойной ночи.       В этот раз Кеко покидает Люденберг с еще более смешанными чувствами на сердце.       За карточной игрой они больше ни разу не встречались – не было смысла, каждая из них уже успела оценить возможности оппонентки, сделав определенные выводы для себя. Однако ж повод они обе будто бы искали все так же – Кеко в послеотбойное время обнаруживала себя у двери Селес еще до того, как полностью осознает это, а та открывала ей дверь после двух характерных стуков немного более поспешным жестом, чем следовало. Они продолжали делать вид, будто единственное, что им нужно – поиск иглы правдивости в стоге сена лжи и этой самой иглы искусное сокрытие. Им было легче делать вид, что в их дуэте нет ничего больше соперничества в собственной игре на поражение.       Однако сердце Кеко против воли ритмом срывается на бег лишь при одном взгляде в две рубиновые бездны сладкого червонца напротив. Селес же чувствует страх, стоя на краю пропасти, в которую она уже вот-вот должна была упасть: Киригири из С категории личного списка черноволосой, полного циничных предубеждений и желания ото всех отгородиться, быстро перешла в категорию В, и сейчас девушка, осознав этот факт слишком поздно, готова была отнести одноклассницу к людям А категории. Небывальщина на грани фантастики, нонсенс.       Селестия Люденберг, Абсолютная Картежница, королева лжецов, впервые испугалась собственных чувств. Этот нежный трепет нельзя было ни заглушить, ни заменить чем-то другим. Осознание настигло быстро и беспощадно: Селестии от этого не сбежать и не скрыться. Она проиграла в тот момент, когда признала, что в этот раз себя одурачить не удастся. Неужели подобные ощущения… Норма? Таэко Ясухиро приняла бы произошедшее и танцевала от настигнувшей эйфории, Селестия же Люденберг оказалась в западне.       Именно поэтому картежница резко обрывает мягкий, слишком уж затянувшийся поцелуй, отстраняясь от Кеко и подрагивающими пальцами застегивая пуговицы на рубашке, которые минуту назад расстегнули чужие руки.       – Везде камеры… Это уже слишком, – Селестия говорит, но не смотрит в сторону Кеко, которая молча отодвинулась и завязывала галстук. Впервые за очень, очень долгое время Люденберг не может мгновенно овладеть собственными эмоциями: все это неправильно, она подставляет себя под удар ненужной привязанностью. Она ведь собирается вырваться, сбежать из этой чертовой клетки, так почему она дает Таэко взять верх над пустой и себялюбивой Селестией?       – Мы встретились сегодня в последний раз, – наконец говорит девушка, уже полностью взяв себя в руки и решившись прервать воцарившееся молчание. – Нам обеим это больше не нужно. Если игра заходит слишком далеко, ее необходимо прекратить в нужный момент.       – Я думала, мы уже давно больше не играем, но я понимаю, – холодность и отстраненность Кеко так же, кажется, вернулись к ней. Детективка встала и направилась к выходу. – Тогда еще увидимся.       – Да, увидимся.       Они снова делают вид, будто ничего никогда не было.       Кеко на секунду оборачивается только тогда, когда оказывается в коридоре, а дверь за ней закрывается с тихим щелчком. Затем, покачав головой, она возвращается к себе.

***

      От самого момента обнаружения бездыханных тел Хифуми и Киотаки и до конца этого дела, Кеко знала, кто убийца. Разоблаченная, Селестия улыбается все такой же обворожительной улыбкой, признавая поражение. Она знала о догадках Кеко, но это было лишь сугубо между ними и никоим образом не озвучивалось вслух. Представлению в театре одного актера пришел конец, и Абсолютной Картежнице предстояло покинуть сцену. Перед грандиозным финалом своей постановки и выходом на бис, Селестия выпростала вдруг руку в ожидании рукопожатия.       – Надеюсь, я еще могу на это рассчитывать?       Бледную, ледяную руку Люденберг с аккуратными черными ногтями жмет затянутая в кожаную перчатку рука Кеко. Когда же поверх нее ложится вторая ладонь осужденной, незаметно передавшей ключ от шкафчика в раздевалке, где был спрятан Альтер Эго, девушка вымученно улыбнулась и незаметно провела большим пальцем по тыльной стороне руки Кеко. Никто из остальных не заметил этого жеста, а сердце детективки болезненно сжалось.       – Возможно, мы увидимся снова, в следующей жизни.       Киригири была почему-то уверена, что по большей части прощание Селес было адресовано не столько другим ее товарищам, сколько ей одной.       Кеко глубоко вздыхает и прижимает зажатый в кулаке ключ к груди.       Казнь запятнанной убийцы началась для Селестии Люденберг: помпезно, даже в каком-то смысле благородно, в стиле Жанны Д’Арк, которая, хоть и не была обезглавленной королевой, но все-таки тоже француженкой. На лице девушки застыла слабая улыбка, словно вылепленная из нагреваемого на огне воска, а глаза горели лихорадочным огнем, в котором то и дело вспыхивали угольки сдерживаемой паники. Это была припадочная радость: картежница была счастлива, что получила возможность унести выстроенный ею столь кропотливо образ с собой в могилу не разрушенным. Она была готова со спокойствием принять подобную смерть. Иррациональное умиротворение начало разливаться по всему телу.       Однако появившийся из ниоткуда фургон пожарной машины, сиреной оглушающий напрочь, подтверждал всем своим видом, что казнь предназначалась все-таки для Таэко Ясухиро – девчонки из старшей школы, лишь стремящейся отмежеваться от самой себя, но у которой не получилось отказаться от прошлого полностью. Ее собьет машина, а не сожжет священное пламя, как еретичку, и это будет позорная, непримечательная смерть, ведь другой убийца двух человек без всяких зазрений совести и не заслуживала. За секунду до столкновения с фургоном это осознание приходит к Таэко, и прямо перед тем, как машина врезалась в девичье тело, погребя искореженные останки под сгоревшими развалинами деревянной конструкции, Кеко заметила в глазах бывшей королевы лжецов самое настоящее отчаяние.       А затем раздался ужасающий грохот, и не было больше ни Селестии Люденберг, ни Таэко Ясухиро.       – Чего же стоила твоя игра? – спрашивает Киригири хриплым шепотом, глядя на сгоревший остов обглоданной огнем сцены. – И все-таки, не мне тебя судить, я ведь тоже проиграла. Досадно.       В ответ ей было лишь гробовое молчание да скрип уцелевшей чудом древесины. Детективку, как ни странно, удовлетворяет подобный отклик.       – Я не забуду о тебе, – бросает Кеко перед окончательным расставанием, поворачивается спиной и на негнущихся ногах направляется к лифту наверх. – Прощай.       Весь остаток жизни она будет делать вид, что ничего никогда не было.