Котенок

Мукуро был добрым и милым ребенком — смущенно улыбался, краснел, когда тискали за щечки, неловко прятался после за штанину отца, выглядывая своими любопытными глазками. Он весело смеялся над шутками родителей, хихикал заговорщически с отцом, скрывая очередную шалость от строгой, но любимой мамы, сверкал синими глазками. Его искренняя, детская улыбка согревала сердца окружающих. В пять лет его заметили, Эстранео, мафиозная семья. Родители были гражданскими, воспитывали сына в ласке и заботе, так что доверчивый ребенок добровольно пошел вместе с «дяденькой» кушать мороженое. Ведь даже незнакомые взрослые из-за его красивой внешности, словно у великолепно сделанной куклы, часто давали ему, — с разрешения родителей, — то денежку, то некие сладости. Он не думал ни о чем плохом, когда после мороженного мужчина сказал, что знает его родителей и отвезет домой. Ведь он был милым, наивным ребенком, выросшим в тепличных условиях, холимый и лелеемый, словно самая драгоценная роза под стеклом в замке Чудовища. Мальчик долго не может поверить, что его обманули. Когда его привозят в какое-то непонятное здание в лесу, Мукуро непонимающе заявляет, что это не его дом и дяденька ошибся. Он болтает своими ножками в воздухе и открывает фантик, достает конфету и беззаботно закидывает ее в рот. — Пойдем внутрь, малыш, — говорят ему. Мукуро поднимает на мужчину свои глубокие синие глаза и жалобно изъявляет желание ехать домой. Тогда его берут на руки, как-то даже бережно, будто похитителю жаль такую святую наивность, столь открытое миру сердце, что сломают там, куда он его отведет. Но по-другому нельзя, это потомок самого Деймона ди Спейда. Мукуро плачет — когда его запирают одного в комнате, похожей на ту, из страшного фильма, который крутят по ночам и который ему смотреть еще нельзя, но, тшш, он никому-никому об этом! Мукуро плачет и смотрит вопросительно, непонимающе — когда его хватают больно за плечи и тащат непонятно куда, пугая ребенка. Эти коридоры с ослепительно-белым светом с потолка, эти каменные, идеально ровные стены, эти номера на железных дверях отпечатываются в воспоминаниях мальчика. — Куда вы меня везете? Не трогайте меня, я хочу к маме! — пытается вырваться, но куда там. Мукуро плачет и истошно кричит — когда его приковывают запястьями и лодыжками к столу, а монотонный, до дрожи страха безразличный голос записывает на включенный диктофон явно заранее заготовленную речь. Ребенок не понимает смысла слов, но это явно что-то плохое. Веет угрозой и опасностью. Мукуро не затыкается и кричит. Кричит долго, даже когда вместо звонкого звука из горла вырывается хрип. Ему больно. По телу пускают разряд тока, чтобы проверить его бо-ле-вой по-рог. Мукуро продолжает плакать и всхлипывать, когда видит того самого мужчину, что и привел его сюда. Он не смотрит на него, но Мукуро это и не надо. Откуда-то он понимает своим маленьким сердечком, что бьется как у загнанной в угол птички, — его никто не спасет от этой жестокости. И тогда, от пыток и боли, когда он плачет, плачет и плачет, бесконечно плачет, будто в нем океан запаса слез, его доверчивое сердце ломается сотнями осколков. Дальше ломается его улыбка. Изо рта этого ребенка никогда больше не вырвется опрометчивый смех, совсем как тогда, когда он несмело доверился соседям по камере, а те его предали и сами пихнули мучителям в белых халатах. Мукуро все еще плачет и кричит, вырывается, но время, о, это жестокое и бесчувственное время, оно убивает надежду в глазах. Позитивные чувства, наивность, доверчивость и спокойствие счастливой жизни, все пропадает в той дыре в груди, там, где должно быть сердце. Когда Мукуро вживляют без наркоза глаз давно умершего предка, он дергается от отвращения, от нежелания, но уже давно не от боли. Как-то... он перестал ее чувствовать. Может, и к счастью? В тот момент, когда горящий огнем глаз опаляет его внутренности головы, — о господи, противнее и отвратительнее он еще себя никогда не чувствовал, — в казалось пустой дыре зарождается жизнь. Ненависть, она будто взрыв, создает вдруг внутри дыры вселенную. Вселенную, где нужно бороться, чтобы выжить, где нужно убивать, чтобы выжить, где можно доверять только себе и никогда никому другому. Чтобы выжить. И отомстить — о, это было прекрасно. Мукуро впервые за долгие годы улыбался счастливо, смотря на муки людей, которые еще совсем недавно издевались над ним, ставили опыты, любопытно изучая реакцию и результаты, насиловали и морально унижали, расписывая в подробностях убийство родителей. Он уже не плакал, не кричал — наоборот, смеялся громко, истерически, будто порабощенный самим дьяволом, в доказательство чего цветом крови горел глаз человека, что выносит вердикт самосуда: виновны. Мукуро нет дела до остальных заключенных — они предатели, крысы, что кричат и просят его открыть им двери, оказать медвежью услугу и проложить путь к свободе и выживанию. Но было ли им дело до того, выживет ли он, когда они саморучно толкали его в объятия боли и пыток? Нет. Ответ отрицательный, и он язвительно улыбается, горько кривит губы, когда идет к выходу, слушая отчаянные крики. Идет босиком по крови, которая хлюпает под ногами, а в руках держит комплект свежей одежды и обуви, и отказывает всем раз за разом. Глаза слезятся, но он не плачет. Сильные мальчики не плачут. А он сильный мальчик, говорила ему когда-то давно мама. И вот он на свободе. Воздух такой тяжелый, заставляет вдыхать глубоко и часто-часто, и вскоре даже становится плохо, в глазах темнеет, но он не может остановиться, не может надышаться. Мукуро купается в ледяной речке, кожа тут же немеет и покрывается гусиной кожей, вытирается прихваченным вместе с одеждой полотенцем и одевается. Новая, хорошо пахнущая, теплая. Ему хорошо. Что делать дальше, ребенок не задумывается даже — зачем?

***

Мальчик добирается до города, иллюзии помогают без оплаты проезда сесть на долгий-долгий рейс автобуса и ехать неизвестно куда, лишь бы подальше отсюда. Спустя два дня пути, в которых ему приходилось без мук совести воровать чужую еду, Мукуро решает выходить, отказавшись от столь любезного времяпровождения. Идет сквозь город, любопытно оглядывая все, но глаза его пусты для окружающих. Мукуро видит похожего на того экспериментатора прохожего и шарахается, с застывшим лицом и не моргая, смотрит как тот все уходит, удаляется все дальше и дальше, и не замечает, как врезается в мужчину. Мужчина этот был в ярко-красном странном одеянии, с длинной косой, которую (вроде?) носят только женщины, и с отвратительно доброй улыбкой. Длинноволосый участливо спрашивает, все ли хорошо, действительно волнуется, но Мукуро — не обманешь, он отвык доверять и не верит в добрые поступки, исходящие из всего сердца, и не поверит доброжелательной улыбке этого мужчины. Вот только он сам не замечает, как выбалтывает тому, что остался без дома, — бомжует, — и тогда незнакомец любезно предлагает Мукуро остаться у себя. Мукуро не дурак, дурак бы не выжил, и подозревает, что взрослому мужчине может понадобиться от такого ребенка, точнее уже подростка, как он. В его разноцветных глазах сверкает неприязнь и настороженность, а после мелькает хитрость и жажда... мести? — Фонг не уверен, что этот потерявшийся котенок может желать кому-то зла, — и он кивает, соглашается. Фонг прогуливался по городу, находящемся под его покровительством, и случайно наткнулся на юношу, почти ребенка, что смотрел на кого-то в толпе так, словно призрака увидел. Мальчик врезался в него, Фонг придержал того за узкие, тоненькие и хрупкие плечики, всмотрелся в разноцветные глаза, что еще не осветились осознанием происходящего. Ребенок был словно боящийся собственного отражения котенок, такой потерянный, совсем один в этом мире, так показалось Фонгу, и вскоре выяснилось, что он был прав. Фонг прекрасно понял и осознал желание мальчишки отыграться на нем, а ведь он не хотел ничего плохо, лишь помочь, если это ему ничего не стоит. Вот только надо еще приказать узнать все о мальчике по имени Мукуро, узнать все малейшие детали жизни этого котенка. Отчего-то с первого взгляда захотелось защитить, обогреть своим теплом, чтобы эти запуганные глазки перестали гореть совмещением страха, настороженности и грусти. Хотелось, чтобы они лучились счастьем и довольством.

***

Понадобились годы, чтобы Мукуро доверился Фонгу. Его разбитое на миллионы осколков сердце оказалось склеено китайцем — кое-где неровно, видны были трещины, иногда дырки от осколков, которые не вернуть, но в целом, сердце Мукуро вновь ожило. Вместо дыры на сердце, вместо ненависти в его вселенной в груди, появились и счастливые моменты. Вот Фонг счастливо улыбается, щурит свои лисьи глаза, гладит по голове еще настороженного Мукуро. Вот снова Фонг, который ласково целует его перед сном, тихонько читает сказки, оставляет включенным свет, мягко поправляет одеяло, чтобы ни один порыв воздуха не проник. Такие жесты заботы, которые, как думает мужчина, Мукуро не замечает, он запоминает, отчего-то бережно хранит на полочках воспоминаний, перебирает время от времени, улыбается сам себе. Мукуро, спустя годы терпения и доверия Фонга, почувствовал в ответ тоже самое — тоже стал доверять, даже любить мужчину. — Мукуро, подойди пожалуйста, — мягкая речь, словно текущий ручей, не настаивает, не приказывает, а просит. И тогда Мукуро узнает, что знания, которые Фонг вкладывал ему в голову долгими и терпеливыми объяснениями, можно применить на практике. Сдать экзамены, получить всякие бумажки, начать ходить в школу. Фонг говорит, ему нужна социализация. Мукуро считает, что людям верить нельзя, что его предадут, как-нибудь да подставят в этой «школе». Но Фонг мягко настаивает, заботливо говорит, что это правда нужно ему самому, что это важно для будущего и дальнейшей хорошей жизни. Мукуро не верит словам Фонга, но он верит Фонгу — так что если тот считает, что ему надо в это адское учебное заведение, то Мукуро пойдет туда. Вот только никто не говорил, что нельзя убить одноклассников или учителей.

***

Мукуро сидит на высоком барном стуле и болтает, так по-детски, ногами в воздухе. Он увлеченно рассказывает внимательно слушающему Фонгу о одноклассниках, о странном дураке-Саваде, о таком же дураке-Ямамото, о милой Киоко, — Фонг глубоко внутри ощущает уколы ревности, и даже не знает, что Мукуро считает ее милой из-за похожести на Фонга, — о легком воздействии на учителей, лучась гордостью. — Ты был прав, мне нужна была это со-ци-а-ли-за-ци-я, — медленно произносит Мукуро, поджимая губы. Фонг умиляется своему котенку, но думает: «лучше бы я тогда не отправлял его в школу, на моем обеспечении он проживет и без образования и социализации...», он жалел о своем поступке, эгоистично желая, чтобы Мукуро был только его. — Фонг? Ты слушаешь? — спрашивает Мукуро и дотрагивается до чужого носа подушечкой указательного пальца, слегка нажимая. Фонг нежно берет тоненькую ручку в свою и потирается щекой, целует невесомо. Мукуро казалось, покраснел. И сделал вид, что ничего не было. Ничего, у него еще очень много времени, чтобы влюбить Мукуро в себя, терпения хватит. У них впереди еще вся жизнь.

***

Фонг притягивает сидящего на его коленях юношу ближе к себе, шепчет в ухо: — Ты не пойдешь никуда, — целует покрасневшую ушную раковину, лижет, самодовольно ощущая чужую дрожь. — С чего это? — бормочет Мукуро вызывающе, несогласный. Ах, его котенок готов отстаивать свои желания и свою свободу. — Потому что твой Савада явно неровно дышит к тебе, и я запрещаю тебе идти с ним на эту вечеринку. Мукуро секунду думает, потом улыбается так соблазнительно, так по-дьявольски. — Ты ревнуешь, собственник, признавайся, — он облизывает манящие губы, сверкает разноцветными глазами. Фонг счастлив видеть своего котенка таким счастливым, довольным жизнью. — Ревную, — также улыбается Фонг и наклоняется к шее любимого. Он ставит множество засосов, которые тут же приобретают темный цвет, показывая всем, что это тело и душа заняты, принадлежат ему одному. Мукуро страдальчески, даже слишком, вздыхает, закатывает глаза, но продолжает обнимать за шею. Фонг заканчивает лишь тогда, когда на шее и ключицах нет свободного места. — Теперь ты можешь идти, — улыбается мирно и доброжелательно, даже невинно, а после склоняется вновь к чужому ушку, — Вот только если он хоть пальцем к тебе прикоснется, пусть только попробует тебя обнять, и Вонгола лишится своего будущего босса в мгновение ока. Смерть его будет мучительной и очень, очень, долгой. Мукуро усмехнулся. Не стоит забывать, что и у него есть когти — такая опасная ревность работает в обе стороны. И если Фонг благодаря силе воли и благоразумности позволяет ему гулять, ходить на вечеринки без него, да и вообще хоть куда-то без него, то Мукуро заковывать себя в цепи не хочет. Фонгу не позволяются жалкие крохи в сравнении с ним.