Календула, пальцы, твиттер, асфиксия

Мирон ранее не замечал, что обычный, незамысловатый в своей работе дверной замок, от поворота обычного ключа, так может повлиять на его, уже, кажется, хроническую, усталость от всей этой пустоты в сердце. Дверь открывается с едва ли не мерзким для ушей звуком и ударяется о стену, немного отрикошетив. Звук со временем прекращается, и тут, ни секунды не медля, будто по зову его, Миронова, сердца, является она. Такая ужасная, пугающая, голая — тишина. Она бьет Мирона под дых, оставляя за собой боль. Нет, эта боль отнюдь не физическая. Такой вид боли не имеет названия, но каждый знает о его существовании. Ведь его отголоски давно под скальпом, черепом, прямо там, в мозгах. И все это невыносимо душило, как душит чёрный классический галстук, затянутый, словно петля, в данный момент прямо на его глотке. Пустые, голые стены жрут все его нутро уже который день, неделю, чертов месяц. Их холод породнился с Фёдоровым, будто присутствовал в его жизни с самого рождения. Он, шатаясь, идёт по длинному коридору: в данный момент эти жалкие шесть метров казались ему бесконечными. Мирон ведёт кончиками своих пальцев вдоль стены. Пытается нащупать выключатель. Пытается убрать темноту. Создать с помощью света хоть малую видимость защищённости. А на стене остаются влажные следы от пальцев, и Мирон не понимает, откуда. Возможно это солёные слёзы, почти всегда не слушающиеся, текущие, видимо, от скуки и безделья, или это просто Федоров попал под ливень, пока шёл до квартиры. Ему не хватит сил называть это домом. Она подступает неожиданно. Мерзкая, тупая боль в коленях. Случайно грохнулся на пол. В этом падении можно винить неуклюжесть или подвернувшийся под ногу кроссовок. Возможно, и то, и другое. Стоит на коленях, не собирается вставать. У него уже нет сил не то, что на это действие — вообще ни на что. Он зачем-то смотрит на свои ладони: на влажные, скорее все-таки от слез, пальцы; уже чувствует, как они льются из его глаз — режущие сознание Мирона капли. От них болит голова, лицо слегка опухает, а глаза невыносимо начинает щипать. Федоров безумен. В его голове крутятся сотни разных мыслей: отвратных и гнилых, мёртвых и отбитых. Но у него не выходит толком ухватиться ни за одну из них, — он не способен сосредоточиться сейчас ни на чем, кроме своего одиночества. Его тошнит от самого себя. Зажмуривает глаза, пытается унять боль. — Ненавижу, — он хрипит тихо, отчаянно. Горло саднит от постоянных криков. Когда плакать уже сложно, невыносимо больно, Мирон кричит. Кричит в пустой, тёмной комнате, один, и сейчас громче говорить он попросту не способен.

***

Он остаётся один в этой квартире на долгий месяц. Не живет — существует. Депрессивная фаза давит его словно жука, уничтожает все нутро, разъедает словно кислота. Слава пишет утром, днём, вечером. Он, видимо, вообще не спит. Но вскоре замолкает. Смиряется. И Мирону страшно. Страшно, что когда эта боль в грудной клетке стихнет, он, и вправду, останется один.

***

Приходи. Я стабилен.

***

— Кале… Че? Я просил сказать, блять, че за хуйня у тебя в вазе стоит, а не просвещать меня в свои молитвы на иврите. — Слава, календула — растение такое. Красивое, ведь, че пристал? — Мирон устало трет переносицу, жмуря глаза, отворачивается от незваного (нет) гостя и проходит на кухню, делает вид, что все под контролем. — Чай будешь? — У тебя этой календиной на весь дом несет. Запашок такой терпкий, знаешь, как говно. — Слава снимает кроссовки следует за Мироном. — Да, буду. Чайник кипит, и от этого шипящего звука Мирону становится тошно. Птицы за окном поют свои своеобразные мелодии, жаль — не эмо-кор, дети носятся на площадке, крича что-то весьма смешное друг другу — истеричный хохот раздавался почти каждые десять секунд. Мирон встает с кухонного стульчика и закрывает окно. — Ты обижен на меня? — руки занять надо, Федоров достает единственную в его доме кружку и какой-то индийский чай, привезенный в качестве презента его другом. Он не отвечает, и Мирону приходится обернуться, дабы начать прожигать того взглядом. Слава сидит весь из себя такой уставший и замученный, что у Мирона сердце сжимается. У него ещё ноги как-то несуразно раздвинуты, руки скрещены на груди, и глаза прикрыты. — Соскучился. Глаза зажмурить, для драматизации обреченно вздохнуть. Вдох-выдох, вдох-выдох. — Ну, и чего молчишь? — Карелин приоткрывает один глаз, оценивая ситуацию: Мирон стоит с закрытыми глазами, опирается о столешницу и шумно, равномерно дышит. Видимо, очень увлёкся, мальчик, нервы поди на исходе. — Ты там в транс впал что ли? Календулы перенюхал? — Слава подходит резко и сразу очень близко, машет перед лицом рукой, щелкая, вместе с этим, пальцами. — Оксимироха, помни, что я отвергаю такой метод, как ресентимент. Не обижаюсь на тебя, короче, понимаю, что биполярка — не шутки, не тупой, — Карелин тыкает пальцем ему в плечо. Мирон еще тридцать секунд кое-как держит серьезное выражение лица, но похоже, все-таки сдаётся, начиная хохотать. Слава пялится на это недоразумение и сам невольно начинает смеяться. — Господи, иди ко мне, — он притягивает Мирона, сразу влажно целуя в губы, затем отстраняется, смешно жмуря глаза. — Каледонию свою только из прихожей убери.

***

Мирону как бы плохо, как бы невозможно до дрожи в кончиках пальцах. Пальцы. Славины чертовы пальцы. Что это за произведение искусства? Мирон замечает каждое движение Славиных рук: вот он поправляет волосы, вот он что-то пишет, вот играет на фортепиано. Кто его научил вообще? Оказывается Славочка в детстве очень хотел играть на фортепиано, а у мамы чудом получилось устроить сына в хабаровскую музыкальную школу. А Славочке, видимо, настолько нравилось, что он аж два класса разом перескочил — гений чертов. Федоров сидит на кухне, виснет, пялясь в окно, иногда похлёбывая давно остывший кофе. Эти мысли заполняют зияющую бесконечность в его больной голове. Пялится сначала на свою уже не единственную кружку, потом — на оставленную на столе с использованным пакетиком внутри. Дома. Он пришёл полчаса назад, даже не зашёл в комнату. Просто сел, поставил джезву на огонь и засмотрелся на календулу в вазе на подоконнике, — Слава все-таки уломал его на мини-перестановку. Правда теперь он бузел ещё больше, мол, говном теперь на кухне несёт, и — что Мирон живет по принципу «Дом пахнет дымом, гроб ладаном, а наша кухня — говном». Наконец-то отмерев, ещё раз, для большего драматизма, усмехнувшись, заглядывает в телефон. На экране блокировки Карелин, смешно хмурит брови, выставив два пальца около губ, изображая куни. Пальцы реально тонкие, длинные, охуенные, — Мирон опять виснет. Но все же через минуту заходит обратно в твиттер — его изначальную фикс цель. «ОТЪЕБАЛ МИРОНА В РОТ ВОТ ЭТО ПОВОРОТ НУ РЕАЛЬНО ВЫ ВООБЩЕ ВИДЕЛИ ЭТУ СОСКУ (ЧИЛСЯ)» Вновь блокирует, швыряет его куда-то в сторону. Мобильник скользит по столу, в опасной близости останавливаясь у края стола. Не показалось. Тяжело вздохнув, Мирон приподнимается, готовясь к неминуемой ссоре. Точнее, к неминуемым выебонам с его стороны, и неминуемым ответочкам этого горе-комика. Подходит к закрытой комнате, выжидая чего-то, прислушиваясь. Звуков нет — спит или читает. На старт. Внимание. Марш. — Ах, ты сука поганая! — Мирон, толкнув дверь ногой, влетает в комнату. — Да как тебя земля ещё носит! — он зло машет руками, кривя лицо, и налетает на свою жертву. — Э, Мир, полегче, ну ты чего? — Слава валится с дивана, несчастная книга падает на пол вслед за ним, тут же залетая за шкаф. — Книжку жалко, че творишь! — Кто мне, блять, сказал на прошлой неделе, что на следующей у него твиттер под запретом будет, а, сука? — Мирон нещадно лупасит валяющегося на полу Славу по спине. — Мироша, у тебя че — резко маниакалка началась? — Карелин, для пущей трагичности, закрывает голову руками. — Убью, суку, задушу!

***

— А мы ругаемся или флиртуем? — Слава смотрит с напыщенным интересом в глаза Мирона. — Ну так, для проформы. — Тебя не смущает факт того, что я буквально тебя душу? — он с напором жмёт Карелина к стене, держа свою руку у него на горле. — Ну, Мироша, ты же понимаешь, что это не ответ на мой вопрос? Ты свою самцовость попридержи, мачо, — иронично улыбается, смотрит свысока. — Папочка, а вы правда продюсер? Слава откровенно ржёт, следя за тем, как на лице Фёдорова эмоции скачут, наверное, быстрее скорости света. Вскоре все доходит до конечной точки — раздражения. Лицо Мирона сейчас изображает вселенскую горечь, досаду, похуизм и надменность. Долго старался в одну кашу это все сдиффузировать, похлопать, для вида, можно. — Ну я просто к слову, — Слава определено нарывался. — Славочка, я не обязан, слышишь? Не обязан, блять, разгребать за тобой это дерьмо, — тычет пальцем в грудь. — Почему Букер мне пишет, что, мол, Слава заебал ныть ему в личку, как я, мразь такая, его динамлю? — Федоров сжимает руку на шее чуть сильнее, и Слава тихо крякает. — Почему мне уже косарь фанатов написал о том, что я мразь потому, что Славочка скучает, а я, блять динамлю? Какого хуя Букер слил переписку вашу, блять, в твиттер, Слава? — Ого, оформишь щас пятьдесят восемь, как на баттле, а? — Ты че, не понимаешь, ты далеко не в том положении, чтобы опускать такие остроумные, лишь в твоём понимании, комментарии. — Ой, зайка, ты чего такой нервный? Ну скучно мне было, да, не спорю, — Слава, шутя, проводит ладонью по руке на своей шее. — Что, секса давно со своей подружкой не было? Ой, так ты же ее и душишь сейчас, забыл, сожалею. Абьюз в семье — дело житейское. Мирон, высвобождая Славину шею, перехватывает его руку, резко прижимает ее к стене. — Обычно после таких поз люди сексом занимаются, как думаешь с нами так же будет? — Карелин играет бровями, пока Мирон буравит его взглядом. — Букеру напишешь, чтоб удалил — отсосу. — Мистер еврей, манипулировать вы мастер!

***

Мирон с покорностью размыкает зубы, позволяя углубить поцелуй. А Слава лижет, кусает, руками упираясь в столешницу, зажимает Мирона в кольце своих рук. Руки Мирона же мелькают абсолютно везде. Шея несчастно облапана, и они уже забрались под толстовку, начиная немного приподнимать ее вверх, — намек понят. Слава тут же стаскивает с себя ненужный настолько сейчас предмет одежды, и его сразу же переворачивают. Теперь Мирон напирает, теперь Мирон полностью в одежде, а Слава — нет. Его колено между ног Карелина — от этого мутит словно от какого-нибудь феназепамчика. Мирон хватает его под локоть слишком резко, тащит безвольного Славу за собой, тот уже разморен, следует за своим пилигримом без единого упрека и едкого комментария. Его кладут на кровать спиной, расстёгивают ремень и ширинку и целуют, целуют, целуют.