Evaluations of Fear

Нет ничего, что не было бы описано. Нет ничего, что не было бы написано. Джек берёт в руки ручку и снова и снова зачеркивает свеженаписанные строки. Он чувствует запах чернил — темные кляксы, чуть заметные в изгибах букв, они расползаются и поглощают смысл слов, предложения теряют былую привлекательность. Что он делает, зачем он вновь и вновь берется за письмо? Он осматривает гору искомканной, изодранной бумаги вокруг себя — они лежат, словно осколки, руины, памятник отсутствию его мыслей. Сколько он уже сидит здесь, день месяц, год, Время становится несущественно. Его небо пересохло, его пальцы чуть дрожат, но он всё равно берёт чистый лист и пытается начать историю заново. Но у него нет истории. Джек выводит букву за буквой, старательно, кончик языка касается пересохших губ. Буквы складываются в слова, слова — в предложения, предложения — в абзац, и в этот момент что-то ломается, Джек понимает, что он потратил столько времени, но не написал ничего, а ведь он должен писать. Знакомые формы как будто насмехаются над ним, его запястья покрыто синими следами чернил, и кажется, что там следы и его собственной крови тоже. Он бы вспотел, будь в нём хоть капля воды, но вместо этого пересохшие глаза вновь смотрят на лист, где еще недавно был текст — его текст. Теперь там лишь набор бессмысленных символов. памятник его лицемерию, его гордыни. С чего он взял, что он должен писать? Какую часть себя он должен увековечить? Все, что он пишет. уже было написано, переписано, обдумано, переписано ещё раз и отметено. Теперь оно на свалке истории, а история подобна клочкам бумаги вокруг него, раскиданным по полу. История — это вымысел, это правда на правде на правде, превращенная в ложь. Так что он пытается рассказать тогда? Джек не знает, но он хочет рассказать хоть что-то. Его руки вновь берутся за ручку, и он старательно выводит букву за буквой. Он уже давно не чувствует своих ног, он не покидал своё кресло так давно, что не уверен, существует ли мир за пределами этой комнаты. Но если он существует — Джек чувствует, что должен записать свою историю. Он оставит след в этом мире, он должен сделать так, чтобы его запомнили. Чтобы то, что он написал, существовало — и тогда, Джек верит, будет существовать и он сам. И он начинает заново.

***

Лия просыпается посреди ночи и чувствует, что она что-то забыла. Она принюхивается — и резкий запах газа заставляет её сердце биться чаще. В панике она бежит на кухню — но там всё в порядке, и она вновь ничего не чувствует. Лия боится, боится постоянно, что она совершила ошибку, и не может вспомнить о ней. Она никогда не отличалась внимательностью — сколько раз она забывала или теряла ключи и деньги? Сколько раз ей приходилось уходить с вечеринок просто потому что она проливала кофе на новую блузку, или врезалась в в одного из гостей, несущих что-то съестное. Каждый раз это её расстраивало только больше, поэтому, в конце концов, она перестала выходить из дома без надобности. Дома спокойно. Дома она не может навредить другим — только самой себе, но это то, к чему она привыкла. Редкая готовка обходится без пореза, редко когда она не забывала закрыть верхний ящик шкафа — только чтобы врезаться в него головой. Теперь она лежит в свой кровати, и только здесь она чувствует себя спокойно. Здесь она не может ничего сломать. Здесь она в безопасности. А потом она слышит шум — поворот ручки входной двери, скрип знакомых петель. Она чувствует, как внутри всё сжимается — неужели она забыла закрыть дверь? Неужели кто-то проник в её убежище, нарушил её покой. Она не решается встать. Часть неё, глупая маленькая часть неё, хочет забраться под одеяло. Там никого нет, шепчет голос в её голове, это лишь твоё воображение, а под одеялом тепло, спокойно, под одеялом ты под защитой. Как в детстве, когда ты не могла уснуть, и забиралась под старое тяжелое одеяло, лишь бы почувствовать себя в безопасности. Остальной мир — где-то там, он её не тронет. Если это воры, то они могут забрать всё, что хотят — лишь бы она была цела. Она накрывается с головой, но даже сквозь одеяло она чувствует шаги — тяжелая поступь. Они как будто не решаются войти сначала, топчутся на пороге, а затем она слышит скрип знакомой половицы. Ей страшно, она зажимает свой рот, стараясь не издавать ни звука. Она под одеялом, она спит — но при этом чувствует, как сильно дрожит её тело. Шаги приближаются к её комнате, она слышит это, старый паркет в её квартире выдаёт каждое движение. Она не может кричать, она не даёт себе кричать. Это её вина — она была такой глупой, как она могла не закрыть дверь. Шаги между тем останавливаются прямо напротив её кровати — она почти может услышать тяжелое дыхание, полное гнева, ненависти и жестокости. Она зажмуривает глаза, в отчаянной попытке не видеть, что её ждет дальше, но внутри она знает, что уже ничего нельзя сделать. Кто бы там ни был, он знает, что она здесь. Он знает, что она не спит. С криком она поднимается, готовясь дать отпор, хот какой-то, последний в её жизни смелый поступок — но перед ней лишь темнота комнаты. Тяжело дыша, она подходит к входной двери — но та надёжно закрыта на оба замка. Лия устало прислоняется к ней лбом — холодный металл приводит её в чувство, но силы покидают её. Она сползает вниз на колени и уже не может сдержать слёз. Пока вся группа бежит к краю скалы фотографироваться, Энн стоит вдалеке. Они зовут её — все вместе, даже её парень, который знает, что она чувствуется, но он же так хочет сфотографироваться, привезти из отпуска новых впечатлений. Энн не любит фотографироваться вообще — не любит фотографироваться сама, и не любит фотографировать места, в которых была. Она их все всегда прекрасно помнит. Однажды она услышала историю о человеке, который привозил из путешествий фотографии аэропортов и отелей, в которых жил. Он говорил, что все достопримечательности уже сотню раз были сфотографированы и выложены онлайн, и он и так их прекрасно помнит, а вот то, что между ними — это и есть то, что придаёт его путешествию уникальность. Энн нравился этот подход — если бы она что-то и фотографировала, то их небольшую комнатку, автобусы, на которых они ездили, или простые дороги. Но они были в каньоне, ведь он так давно мечтал увидеть этот каньон во всём его величии, и уже несколько часов они шли по подвесной дороге до этой смотровой площадке.

***

Каньон и правда был красивым — Энн никогда не видела подобного: желтоватые острые скалы, покрытые изумрудной зеленью леса, а в самом низу чуть заметной серебристой лентой вилась небольшая река — они бы её никогда не заметили, если бы не шум водопада за собой, который давал жизнь этой самой реке. И водопад, и река, и деревья — всё это было вокруг них, одновременно так близко, и так далеко. Энн шла вперёд, не отпуская поручня, вздрагивая каждый раз, когда подвесная дорога начинала чуть скрипеть под порывами ветра. Она не боялась — точнее, он говорила сама себе, что не боится, но на самом деле она чувствовала, как бледнеет под лучами солнца и всё чаще тянется к бутылке воды. Они шли около получаса, пока наконец не пришли к своей цели — смотровой площадке, огромной деревянной платформе, уходящей вперёд и вперёд, всё дальше и дальше, становясь всё уже и уже, пока не заканчивалась небольших тупиком. Дальше не было ничего — каньон становился шире, и что до земли, что до противоположной стороны были сотни метров. И конечно же он позвал её, чтобы она его сфотографировала. Она делает первый шаг в сторону площадки — доски как будто угрожающе скрпят, а ветер становится сильнее в тот момент, как она выходит из-под тени окружающих её деревьев. Вокруг неё много народу, счастливого, улыбчивого, наслаждающегося прекрасными видами, но она не видит никого из них. Она слышит шум водопада слева. Она слышит вой ветра справа. Ну же, давай быстрее, нам ведь столько всего еще надо успеть посмотреть здесь! Её руки сжимают фотоаппарат, пальцы белеют на черном кожаном ремешке. Ей кажется, что одно неверное движение, случайный толчок, один единственный порыв — и фотоаппарат полетит в пропасть, и она вслед за ним. Она никогда не боялась высоты как таковой — нет, она спокойно летала в самолётах, забиралась на горы на фуникулёре, она чувствует себя безопасно и спокойно — до того момента, пока она внезапно не понимает, что она может упасть, так легко и просто. Что в какой то момент, волей случая, она зависнет в воздухе, в бесконечном мгновении полёта, сравнявшись с линией горизонта, и не будет ничего и никого, только она и ветер. Она всё четче и четче представляет себе, как это — упасть через эти кажущийся столь ненадёжными перила из стекла и железа, как она может просто оступиться и полететь вниз. Они даже не заметят, или заметят, но слишком поздно. Каждый её шаг куда менее уверенный, она чувствует, как дрожат её колени. Всё её естество говорит ей прекратить. Убежать. Обратно — где ты стоишь на земле, где тебя ничего не коснется, где ты не окажешься в воздухе. Опасность становится всё более очевидна — и её тело сопротивляется, оно отчаянно хочет оставить её в живых. Вдоль поручней установлены скамейки — часть неё хочет сесть на них, дойти "ползком", ведь так гораздо меньше риск, что она упадёт, но ей неловко — вдруг люди обернутся и увидят это, стыда не оберешься. Она берёт себя в руки и подходит — к самому краю, где только она и её бойфренд, тут место только для двух человек. Одна её рука намертво впивается в поручень — теперь она его точно не отпустит. Ей кажется, что будет легче, если она взглянет в лицо своему страху — и она переводит взгляд в изумрудную гущу леса прямо под ней. Нет. Абсолютно не легче. Она лишь ещё четче представляет себе момент паления. Время перестанет существовать для неё в этот момент. Он как будто не здесь, она летит вниз, и ветер срывает с неё очки, но она продожает видеть серебристую ленточку реки внизу. Это прекрасный, завораживающий и в то же время бесконечно наполненный ужасом вид — она посреди неба, она — это горизонт, она — это бесконечный лес вдали, она — это водопад, она — это капли воды, она — это всё, застывшее, недвижимое, вечное. Она никогда не достигнет дна каньона, а если и достигнет, то ничего не почувствует — ведь это мгновение, мгновение полёта, будет её последним. Его рука касается её плеча и выводит из транса, тяжесть и страх возвращаются. Ну что, ты сфоткаешь меня или как? Она слабо улыбается и делает щелчок, потом ещё один и еще один. Она даже не смотрит, что получилось, не говорит ничего — пока они не возвращаются к основанию площадки, на безопасную настоящую землю. Ей хочется расплакаться от счастья, что она более не слышит воя ветра и шума листвы далеко под собой, но вместо этого она поправляет очки и они продолжают свой поход.