Сволочь

      Неделя. Ровно столько продержался режим их нового президента — Стрельниковой Нателлы Наумовны. Неблагоприятный для неё и её партии исход был вполне ожидаем, ведь долго терпеть такие зверства люди были не намерены. Обычные горожане, представители совершенно разных профессий восстали против установившейся диктатуры и быстро свергли виновницу всех бед — буквально за одну ночь. Не без труда, но и без больших потерь. Вернее вообще без потерь. Даже саму Нателлу Наумовну удалось спасти. Правда, теперь ей предстояло долгое лечение и восстановление — как никак, раны оказались тяжёлыми. Игоря Натальевича привлекли к ответственности за содеянное, пусть и по неосторожности, и досталось ему самое страшное наказание по меркам Катамарановска — пятнашечка в участке полковника Жилина. Вышел спустя пятнадцать минут да и продолжил пить свой скипидар, кажется, даже не осознав, за что отсидел. Зато встречали его, как героя — даже Вишневский пришёл и аплодировал заляпанными краской руками. Бобровский стоял рядом, но не аплодировал, а только отводил взгляд. Его за сотрудничество с Нателлой не привлекли, но груз вины на душе остался, ведь, несмотря на свой поступок, он был честным человеком. Впредь сам же пообещал себе больше не подвергаться гипнотическому шелесту купюр.       Временно исполняющим обязанности президента был назначен бывший муж Нателлы Наумовны — Громан Стрельников. Заниматься правительственными делами ему не слишком хотелось, но уж очень было велико его желание навести порядок после навороченных делов бывшей жены. Помогал ему единственный в их городе представитель доблестной милиции полковник Жилин, обычный инженер и его ребята из ОПГ. Да, свою бандитскую деятельность Стрельников тоже не прекращал, но она никоим образом не отражалась на делах правительственных. Лидер «Железных рукавов» был человеком слова. Если уж пообещал вернуть городу прежний вид — непременно, сделает для этого абсолютно всё. И он сдержал обещание.       Новые выборы были назначены через месяц. За это время люди вернулись в свои дома и даже устроили общегородской праздник. Никому не было дело до новых кандидатов, все просто радовались тому, что, наконец, снова оказались дома. Выселить тогда успели не всех — те, до чьих домов не добрались служители порядка в кожаной форме, просто вздохнули с облегчением. Самим же служителям порядка повезло меньше всего. Отряды расформировали без права восстановления на службе.       Такими они и остались — без работы, без средств к существованию, без права на дальнейшую службу. Искренне ненавидимые и знакомые в лицо чуть ли не каждому горожанину Катамарановска. Приезжим из других городов и пригородов повезло больше — они просто уехали.       Захару уезжать было некуда.       Служебную квартиру рядом со столицей отобрали, фактически просто выставив Захара на улицу. Как иронично — почти так же, как он выставлял на улицу сотни людей. Мать, у которой в сорок девятом репрессировали отца, деда Захара, ещё после армии предупредила, что если тот пойдёт в чекисты — может домой не возвращаться. После всего произошедшего его просто не пустили на порог. Только стоя перед закрытой дверью родного дома Захар, наконец, в полном масштабе ощутил на собственной шкуре всё то, что с холодным сердцем совершал сам. От прежней жизни остался только твёрдый отточенный шаг, гордая осанка и тяжёлая рука. Но даже это ему не помогло, когда в тот же день его избили. Просто средь бела дня в каком-то дворе — и никто не пришёл на помощь. Никто. — Не стыдно тебе так спокойно по улицам расхаживать? Совесть не мучает? Нет? Ну мы сейчас поможем ей вылезти из спячки, если она ещё есть!       Очередной удар пришёлся прямо в челюсть, и почти сразу же Захар словно услышал какой-то треск. Рот наполнила кровь и слюна, всё пульсировало от боли — Захар зажмурился, когда кто-то сильнее заломил руку сзади, и сплюнул на землю, тут же ощутив, как вместе с кровью и слюной вылетело что-то ещё. Что-то твёрдое. По ощущениям всю правую сторону верхней десны просто разворотило, поэтому от боли из глаз невольно брызнули слёзы, а сам Захар издал сиплый стон, рванувшись из чужой хватки, чтобы высвободить хотя бы одну руку. Не удалось. Его снова ударили, но уже в живот, и после этого удара мужчина со вскриком согнулся, оседая на землю. В тот же момент его отпустили, лишая опоры, и Захар просто свалился на землю, хватаясь за живот и заходясь в судорожном кашле. В носу хлюпало от крови и слёз, по подбородку в обилии стекала кровь вперемешку с вязкой слюной. Напоследок ему достался удар в лопатку тупым носком чужого ботинка. По сравнению со всем остальным, это было даже не так болезненно. — Съел конфетку — пора на отдых. Или как там было? Ну, тебе виднее, — чужой голос звучал грубо, обозлённо, но словно как-то удовлетворённо. Месть свершилась, обладатель голоса явно был доволен проделанной работой. Послышались смешки других мужчин. — Что б больше в этот район ни ногой. Тебе здесь даже собаки бездомные рады не будут. — Да отчего же не будут? За своего примут. Вон, не отличишь. — Не примут. Шакал собаке не товарищ. — Да не шакал он. Сволочь обыкновенная. Оставьте его уже, жизнь за нас постарается.       Обняв одной рукой свой живот и стиснув зубы, Захар кое-как поднимался. Позади послышался чей-то плевок и удаляющиеся шаги. Руки сами собой сжались в кулаки. До одурения хотелось кому-нибудь врезать, но Горький понимал, что против большинства — он никто. Его просто снова изобьют, но уже в разы сильнее, и если сейчас ему, по ощущениям, даже ничего не сломали, то после второй такой взбучки так легко он может уже не отделаться.       Всё тело ныло, и особенно пульсирующей болью отдавала челюсть. Морщась, Захар покачал нижней челюстью из стороны в сторону, а затем коснулся пальцами правой щеки аккурат над уголком губ. Язык ощутил внутри свободное пространство, которого до этого не было, и тут же пришло горькое осознание — тройки не было. Совсем. На её месте только развороченная десна и, кажется, несколько осколков, оставшихся от зуба. Захар глухо чертыхнулся и сплюнул кровь, поднявшись на ноги. После этого он, даже не отряхиваясь, поднял валяющийся на земле чемодан и просто пошёл прочь, причём довольно спешно и тревожно. Голова была опущена вниз — может хоть так, испачканный кровью, смотрящий себе под ноги он будет менее узнаваем.       Ноги сами несли к одному-единственному адресу, где его ещё могли принять. И то сомнительно, но могли. Захар искренне на это надеялся.       Заплутать в родном городе, да ещё и довольно маленьком, было проблематично, но несколько раз Захар всё же сбивался с пути. За восемь лет многое изменилось, как грибы, выросли магазины, дома, разные здания. По пути к нему не раз подходили, предлагали помощь, но Захар лишь отмахивался и шёл дальше, чтобы не нарваться на очередное проявление гнева и мести. Лишь спустя пару часов, подходя к знакомому дому, мужчина с горечью осознал, что даже не помнит номер квартиры. Даже позвонить не может, чтобы попасть в подъезд. Что делать? Ждать? В подъезд-то он, может, и попадёт, но вдруг дома никого не будет?       К несчастью, так и оказалось. Захар зашёл в подъезд вместе с каким-то человеком и спешно поднялся по лестнице на нужный этаж. Там по памяти нашёл дверь и решительно позвонил, хлюпая разбитым носом, который от долгой ходьбы снова расклеился. Когда ответа не последовало, Захар позвонил снова, затем ещё раз и ещё. Даже постучал несколько раз, но ему так и не открыли. Брошенный чемодан глухо ударился о пол, и следом за этим на него с тяжёлым вздохом сел Захар, запуская пальцы в спутанные кудри и слегка их сжимая. В таком положении он просидел несколько минут, уже настроившись на долгое ожидание, но тут за дверью раздался чей-то голос. Незнакомый. — Кто там?       Захар тут же поднял голову и встал, издав глухой стон от снова занывших ушибов, которые потревожил резкий подъём. Голос принадлежал молодому человеку, и Горький логично предположил, что его обладателем был Васька. — Вася… Вась. Ты ведь? Это Захар, я брат Федьки. Ну, папы твоего, — Захар встал прямо перед дверью, чтобы его было видно в глазок. Говорить было больно, отчего речь со стороны, наверняка, была немного неразборчивой, а от появившегося в ряде зубов отверстия свистящая «с» в имени юноши звучала смазанно и словно как-то рассеянно, переходя то ли на «ш», то ли на «щ». К этому, видимо, теперь следовало привыкнуть.       Васька за дверью молчал, но Захар чувствовал его присутствие и взгляд, обращённый на него. Спустя пару секунд послышался щелчок замка, и дверь открылась. Из-за неё выглянул сонный и чуть растрёпанный Вася, но даже несмотря на это, с последней их встречи он выглядел сравнительно лучше. Наверняка, уже почти выздоровел и теперь долечивался один дома, пока родители на работе. Так подумал Захар, рассматривая его заспанное, но серьёзное лицо. Вася смотрел несколько напряжённо и недоверчиво, очевидно, сразу узнав человека перед собой — было бы странно, если бы не узнал. Пару мгновений молодой человек колебался, словно не зная, будет ли правильным поступком впустить этого человека в дом, но потрёпанный вид Захара заставил его принять волевое решение открыть дверь шире и чуть отойти, чтобы неожиданный гость мог пройти. Захар выглядел крайне плохо, а Вася был слишком добрым человеком, поэтому не видел возможным бросить его, нуждающегося в помощи. Да и человек всё же не чужой. Васька подумал, что на его месте его папа Федя точно поступил бы так же. Да и Сева тоже. — Я… Вас помню. У вас там… Кровь. Что случилось? — Вася взволнованно всматривался в Захара, одной рукой поправляя чуть съехавшие на нос очки, пока мужчина поднимал с пола чемодан. После этого он вместе с ним зашёл в квартиру. — Упал, — на выдохе ответил Захар, небрежно сбрасывая с ног ботинки, а затем обратил взгляд на Васю. Тот смотрел по-прежнему напряжённо, чуть хмуро. В такой ответ поверил бы только детсадовец, и то сомнительно, но настаивать на развёрнутом ответе юноша всё же не стал. Пока он закрывал дверь, Захар смотрел на него долгим взглядом, на самом деле, оценив такой великодушный поступок очень высоко. Не тот, что Вася промолчал — тот, что впустил его в дом, почти не задумываясь. — Вась.       Молодой человек в очках снова обратил взгляд на Захара и посмотрел чуть исподлобья, ожидая, когда тот договорит. — Спасибо тебе, — снова эта непривычная ему чуть шипящая «с». Но несмотря на это фраза прозвучала искренне, благодарно. Даже отчасти как-то тепло.       Вася опустил глаза и покачал головой, как бы говоря, что благодарить его не за что, после чего посмотрел на босые ноги Захара и заглянул в стоящий рядом комод для обуви. Уже в следующий момент перед Горьким стояли какие-то самые простые домашние тапочки, очевидно, гостевые. Надевая их, Захар невольно подумал о том, что Федя привил этому юноше все лучшие, присущие ему самому качества. Вежливость, гостеприимство, забота. Отзывчивость.       Стоило поучиться у мальчишки, раз у брата научиться не удалось. — Вы… Умойтесь пока. Я аптечку достану. Ванная там, — Вася указал на нужную дверь, а сам пошёл на кухню. Захар наспех достал из чемодана какие-то чистые штаны и майку, чтобы переодеть грязную одежду — всё же в грязи его изваляли будь здоров. В квартире был такой порядок, что местом наибольшей концентрации грязи Захар ощущал сам себя. Пожалуй, во всех смыслах.       Из зеркала на мужчину смотрело лицо, похожее на расквашенный помидор из баночки «Лечо». Видок был, мягко говоря, паршивым: вокруг правого глаза всё опухло, наливаясь синяком, на переносице в лучших традициях красовалась здоровенная ссадина. Нос, разбитые губы, подбородок — всё было в уже запёкшейся крови. Тёплая вода показалась Захару ледяной от того, что лицо просто горело от гематом. В ухе звенело. Неприятнее всего было полоскать рот, чтобы промыть рану в лишённой зуба десне. Чужое полотенце Захар брать не стал. Вытерся наиболее чистым местом своей грязной рубашки да и пошёл, хлюпая носом.       По части обработки ран Васька оказался грамотным — видать, какая-то подготовка была. Захар мог и сам сделать всё, что нужно, но раз уж юнец вызвался сам, то решил не спорить и просто позволил делать со своим лицом что угодно. Вася был молчалив и осторожен. От усердия хмурился и прикусывал кончик языка, когда ватная палочка с йодом проходилась по ссадине на чужой переносице. Захар даже не морщился, только периодически резко втягивал опухшим носом воздух, отчего раздавался тихий свист. — Вас избили, да? — А ты бы не избил? Вася посмотрел необычайно серьёзным взглядом, снова поправив очки на носу, и закрыл баночку с йодом. — Я бы не избил.       Захар криво усмехнулся, прищурив опухший глаз. — Не изобьёшь сам — изобьют тебя. Такова жизнь, малец. — А если никто никого бить не будет — это уже не жизнь? — Вася нахмурился, убирая ватки, спирт и йод обратно в домашнюю аптечку, когда-то заботливо собранную отцом. Захар устало вздохнул и бросил задумчивый взгляд в окно. На душе было отвратительно. — Может и жизнь, но я такой не знаю.       Вася смотрел на Захара очень долго, не находя слов для ответа. Он бы и мог сказать, что человек сам для себя выбирает, как ему жить, но не захотел разводить какие-то лишние философствования. Не его это конёк рассуждать на подобные темы, его дело вон — схемки всякие чертить, в механизмах ковыряться, с растворчиками помогать… Точно не оказывать психологическую помощь. Да и Захар не был похож на человека, который в ней нуждался. — Тошнит? — вдруг решил поинтересоваться Вася, когда пауза слишком затянулась. Захар сначала промычал что-то неразборчивое, а затем медленно кивнул. — Есть немного. — Пойдёмте, постелю, — Васька встал и пошёл в центральную комнату — ту самую, которую Захар увидел первой в тот день. Припомнился большой диван, и, видимо, Вася решил соорудить ему постель прямо на нём. Какой заботливый мальчишка. Припомнил, что даже при малейшем намёке на сотрясение следует сохранять лежачий режим.       Слегка опираясь на стену, Захар дошёл до комнаты и устало плюхнулся на диван, когда Вася закончил с расстиланием пледа и простыни. Он ненадолго вышел, после чего вернулся с подушкой и ещё одним пледом, но по возвращению просто замер перед диваном с лежащим на нём Захаром. Тот уже успел уснуть — без подушки и без одеяла, просто положив ладони под щёку. Усталость и стресс взяли своё. На чужих голых плечах Вася рассмотрел проявившиеся тёмные синяки, после чего, со вздохом, просто сам укрыл мужчину пледом. Тревожить не стал — подушку оставил на столике перед диваном, а сам ушёл в свою комнату. Отчего-то он был уверен, что поступил правильно — ему Захар точно не сделал ничего плохого. Даже наоборот, рискуя собственной репутацией и положением, сделал исключение и позволил им не покидать квартиру. Лишь у себя в комнате Вася задумался над тем, что, возможно, стоило поблагодарить Захара, но затем отмёл эти мысли — он уже сделал достаточно. Теперь они квиты.       Вася поднял телефонную трубку, и его тонкий палец свободной руки ловко набрал хорошо знакомый номер. После ряда долгих гудков послышался звук соединения с нужным абонентом. Юноша закусил губу и слегка улыбнулся, наматывая закрученный провод на палец. — Юр. Сейчас такое расскажу — не поверишь…