Сволочь

      От бесконечных попыток вырваться из цепких болотистых лап его засасывало ещё сильнее и быстрее — Горький прекрасно знал, что лишние движения только ускорят засасывание, потому как большую часть детства провёл в сельской местности, где болота не были редкостью, и детей с раннего возраста учили, что делать в случае, если кто-то в него угодил. Знал и всё равно в панике не мог перестать пытаться выплыть на поверхность, когда вода уже достигла рта.       Осознание неизбежной гибели наступило в тот момент, когда Захар уже начал захлёбываться. Тело сковало от ужаса и холода, а вся грудная клетка стала заходиться ужасными судорогами в попытке вдохнуть такой желанный воздух. Но вдыхала лишь холодную воду вперемешку с грязью, забивающейся в рот и в нос.       Никакой жизни, проносящейся перед глазами, и света в конце тоннеля Захар не увидел. Он не мог думать совершенно ни о чём, пока пульсирующее от паники сознание стало стремительно отключаться, словно увязая в болоте вместе с ним. Провал. Оглушительная тишина.       Проходит мгновение, и лёгкие снова сводит судорогой, а вместе с тем и болью от какого-то резкого давления на грудную клетку. Вряд ли лёгкие могут болеть, но почему-то первой мыслью Захара было осознание, что болели именно они.       Мужчина отчаянно закашлялся, выплёвывая изо рта грязь и судорожно, с ужасающим хрипом вдыхая воздух, отчего стал кашлять ещё сильнее. Когда дыхание постепенно пришло в норму, Захар небрежно вытер глаза и тут же прищурился от ударившего в них света. Машинально Горький чуть отвернул голову и прикрылся от света рукой, услышав чужой сипловатый голос. — А-а, живой всё-таки. Значит ус… Успел.       Когда глаза немного привыкли к свету, Захар обратил взгляд на человека перед собой. В руке он держал фонарик, и за его светом лицо было видно довольно плохо, но Горький увидел усы, губы, растянувшиеся в улыбке, и внимательно смотрящий на него глаз — второй по какой-то причине был прикрыт веком, и, честно говоря, причина этому интересовала Захара в данный момент меньше всего. — Т-ты… — от попытки что-то произнести Горький снова закашлялся, и тогда незнакомец неожиданно резко схватил его за локоть, кое-как поднимая и сгибая пополам головой вниз. Держать приходилось очень крепко, одной рукой, потому что второй мужчина стал наносить Захару удары по спине, причём достаточно ощутимые. Фонарик болтался на чужой руке, не переставая светить, и Горький кашлял, сквозь пелену слёз рассматривая чужую ногу в чёрном зашнурованном ботинке. В грязном ботинке. А дышать быстро стало гораздо легче. От слабости и переохлаждения ноги дрожали, но Захар стоял довольно твёрдо, и, ощутив это, незнакомец немного ослабил хватку, а затем и вовсе помог Горькому выпрямиться, придержав за плечо. Горький снова обратил на него взгляд, полный изумления и растерянности. Мучительно медленно стало приходить осознание, что ему только что спасли жизнь. — Если стоишь, то и идти можешь. Давай, нечего больше тут делать. Пошли уже, пока алли… Аллигаторы не приплыли. Тогда я тебе точно буду не помощник, — мужчина снова хлопнул Захара по спине, а затем взял его руку и закинул себе на плечи, чтобы помочь идти. Почему-то Горький был в ступоре, поэтому просто молча позволил это сделать и мельком бросил нервный взгляд на виднеющуюся сбоку воду, поблёскивающую в темноте. Аллигаторов там, к счастью, не оказалось. Захар вообще очень глубоко засомневался, что они водятся в их краях, но в состоянии шока предпочёл просто довериться чужим словам и советам.       Они пошли, неторопливо, но с каждым шагом Захар ощущал почву под ногами всё твёрже, поэтому в какой-то момент их пути стал грубовато пытаться отстраниться. Незнакомец отпустил его и снова внимательно посмотрел, подсвечивая дорогу всё тем же фонариком. — Онемел что ли? Имя своё хоть скажи, водяной. Захар медленно выдохнул, понемногу отходя от шока. — Как ты… Вообще здесь оказался? — не удержался он от вопроса, на что незнакомец прищурился единственным своим полностью открытым глазом. — Ну… Странное имя, конечно. Хотя для человека, посреди ночи плавающего в бо… В болоте, может, и подходящее.       Горький нахмурился, до конца не понимая, это мужчина так иронизирует или говорит на полном серьёзе. Однако всё же не стал возникать и решил просто ответить на то, что ему сказали изначально. — Захар я. Теперь говори ты. — А-а-а, Захар. Слушай, Захар, тебе крупно повезло, что я здесь оказался. Видишь ли, я был неподалёку и рассматривал редкого вида ноч… Ночное растение. Специально ради него пришёл, чтобы взять частично на изучение, а тут… Вопль. Со стороны болота. Человеческий, как ни странно. Ну я и побежал, и, как оказалось, не зря. Вон, выловил с трудом.       Захар смотрел на мужчину, идущего рядом, вслушивался в его странноватую речь и понимал, что где-то её уже слышал. Да и внешность, даже в темноте, казалась ему смутно знакомой. А незнакомец тем временем продолжал. — За цветком уж потом вернусь… Не оставлять же тебя тут одного. Опять куда-нибудь сва… Свалишься, а мне доставать потом. Ты чего вообще в лесу среди ночи-то? Нечасто я такое вижу. — Просто… Гулял, — Захар как-то немного нервно усмехнулся, понимая, что гулять в лесу ночью да ещё и после бутылки было крайне плохой идеей. Перед глазами невольно встало бледное напуганное лицо Старозубова и такое же напуганное его старшего братца. Вот бы они обалдели, если бы он и вправду увяз насмерть в болоте — да зная Севу, он бы себе в жизни не простил, что фактически по его вине погиб брат его мужа. Впрочем, мысли о них Захар поспешил отмести, решив, что в данный момент это точно не стоит его внимания. Да и с каких пор он вообще стал о них беспокоиться? Сами виноваты. Пусть вообще спасибо скажут, что живой. — Ну раз гулял… Могу понять. Лес ночью прекрасен, совсем не такой, как днём. Жаль, что немногие желают этим насладиться, — незнакомец снова улыбнулся, а Захар смотрел на него очень серьёзно, осознавая всю важность поблагодарить мужчину за своё спасение. Факт которого, к слову, самому незнакомцу явно не казался таким уж выдающимся. — Как тебя зовут? — А? — мужчина повернул к нему голову и вопросительно чуть склонил голову набок, словно не расслышал. Но затем, не дожидаясь повторения вопроса, поспешил ответить. — Женя. — Жень, ну ты это… Спасибо тебе. С того света вытянул. Женя прищурился с какой-то понятной лишь ему хитрецой и покачал головой. — Да брось. Всего лишь из болота. Захар отметил резонность данного ответа. Дальше они шли в тишине.       Горькому показалось, что шли они просто до обалдения долго. В ботинках хлюпала вода, а сам он, мокрый насквозь, очень быстро замёрз так сильно, что зуб на зуб уже не попадал. Захар обнял себя руками в попытке согреться и только раздражённо вздыхал, посматривая на спокойно идущего рядом Женю. Тот пиликал по сторонам своим косым глазом и изредка издавал какие-то непонятные звуки, похожие то ли на кряхтение, то ли на урчание. Словно диких животных отпугивал, ей-богу. А может, так и было задумано? — Эй, — в какой-то момент Захар не выдержал и всё же обратился к своему спасителю, несколько небрежно. — Идти-то долго ещё будем? Я околею уже сейчас. — Почти пришли. Звери в качестве согревания используют дрожь — у нас тоже это есть. Дрожь задер… Задерживает тепло в теле и не даёт ему выйти. Поэтому предлагаю мощнейшим образом её спровоцировать, — вдумчиво ответил Женя, для примера тоже обняв себя руками и начав крупно дрожать.       Захар посмотрел довольно скептически, после чего вздохнул и уставился себе под ноги. Он был премного благодарен этому человеку за спасение, но отчего-то рядом с ним ему было не по себе. Какой-то странный этот Женя, не от мира сего. Попёрся среди ночи за растением, причём явно не в первый раз, какой-то весь кривой, косой, неказистый, ещё и разговаривает на одному ему понятном языке. Местный сумасшедший, не иначе. И всё же раз вытащил его из болота, значит, человек, наверное, неплохой. — Слушай, рожа у тебя какая-то знакомая. Мы не могли видеться раньше? — долго молчать Захар не умел да и не хотел — холод пробирал на разговоры. И хотя речь получалась не совсем ровной из-за дрожи и постоянного пришепётывания, к которому Захар ещё не до конца успел привыкнуть, говорить хотелось. Горький безумно давно не говорил с кем-то, кто не из цветочной семейки его старшего брата — они люди хоть и хорошие, но общаться с ними было в некоторой степени тяжело. Всё же слишком велика разница восприятий, да и общих тем не так много. Женя обратил взгляд на Захара, и тот в полумраке увидел, как взметнулись вверх тёмные брови. — Видеться? Это вряд ли, я бы тебя точно узнал. Я человека если один раз видел, то на всю жизнь запомню. Захар почему-то усмехнулся. — Хорошая у тебя память, мужик. Как у слона. — О-о-о… — Женя аж на мгновение замер, и лицо его озарилось неожиданной радостью. — Так ты просвящён в теме би… Биологических и психических свойств слонов? Глаза Захара в недоумении округлились, а сам он слегка нахмурился. — Чё? Каких ещё свойств? Так говорится, чудик, впервые слышишь что ли? Радость на лице собеседника тут же померкла, и он снова задумчиво уставился на дорогу, тускло освещаемую фонариком. — Жаль. Был у меня когда-то целый сюжет про слонов, да мы так их и не встретили на выбранной территории.       И тут у Захара в голове вспыхнуло осознание. Он повернул голову к Жене, снова быстро оглядел его с ног до головы и, наконец, расплылся в улыбке. Во весь свой тридцать один зуб. — Ну конечно же… Ты же этот. «Помри или умри», во! Я тебя по телевизору видел, как ты какие-то шалаши строил, а потом убегал от бобров. Ха-а, вот так встреча! А я думал, это только экранный образ, а ты в самом деле такой дикий. — «Сдохни», — улыбнулся в ответ Женя, явно даже слегка смущённый тем, что его узнали. Захар в свою очередь посмотрел с напряжением. — Чё сказал? — Там первое «сдохни», а не «помри». — Да мне вообще по барабану, что там. Женя глухо посмеялся. — Ну да, это я. Меня редко кто-то узнаёт. — Наверное, потому что ты почти не вылезаешь из всяких лесов, — с иронией ответил Захар, крепче обняв себя руками. Женя безо всякой иронии кивнул, даже с какой-то гордостью. — Именно так. Вот здесь, кстати, я и живу.       Женя посветил фонариком на показавшийся между деревьями домишко. Небольшой, но на вид крайне ухоженный, вполне человеческий. Захар и сам не заметил, как в какой-то момент начал думать, что этот выживальщик живёт в какой-то норе или на дереве. Увидев пригодное для нормальной жизни жилище, он оказался приятно удивлён и тут же поспешил к нему. Хотелось поскорее оказаться в тепле. — Давай, давай, давай, мужик, я уже ноги перестаю чувствовать!       Женя одним ловким прыжком перемахнул через невысокий забор и вбежал по ступенькам на крыльцо. Захар, матерясь, кое-как перелез ногами по очереди. Зачем этому чудику забор он так и не понял, но предположил, что для того, чтобы звери не попали на территорию у дома и, собственно, в сам дом. Уточнять не стал — лишь спешно вбежал в открывшуюся дверь деревянного жилища и издал стон облегчения. Полной грудью вдохнул запах, присущий лишь деревянным домам — отчего-то он внушал какое-то спокойствие. И ощущение безопасности, какое Захар не ощущал даже в квартире Старозубовых-Горьких и на улицах родного города.       Женя растопил печь, зажёг лампу, и стало не только теплее, но и светлее. А ещё ненавязчиво запахло керосином.       Захар первым делом снял с себя мокрую одежду и обувь, которую хозяин дома любезно предложил устроить у печи, чтобы всё быстрее просохло. Также Горькому дали сразу два одеяла, причём одинаковой степени колючести — невыносимой. Но выбирать не приходилось, поэтому Захар повозмущался, но всё же завернулся в них, пока Женя ещё на несколько минут затянул лекцию о том, что именно колючие одеяла греют быстрее и лучше.       Пока Захар отогревался, сидя у печи, Женя по-быстрому организовал для него какой-то горячий отвар и стал стелить место на печи. Честно говоря, Захар даже немало обалдел от того, что у этого человека вообще имеются какие-то неплохие проявления гостеприимства, каких не было даже у самого Захара.       Горький медленно обводил взглядом жилище, едва освещаемое светом лампы. Это было небольшое помещение с минимальным количеством мебели — всего-то один стол, пара стульев, тахта в углу и большой стеллаж в углу напротив, который занимал, пожалуй, наибольшее количество места. Там были и книги, и какие-то вещи, и закрытые ящики, в которых, наверняка, хранилось много чего интересного и полезного для жизни лесного человека. Захару из интереса захотелось полазать по полкам и всё рассмотреть, но вместо этого его попёрло на разговоры. — Эй, хозяюшка, и давно ты так живёшь? Женя, стоящий к нему боком, пожал плечами и устроил на печи массивную подушку, которую взял со своей тахты. — Может, лет семь. До этого я жил в городе, но мне стало тяжело. Построил здесь вот неплохое жилище и живу. Здесь лучше, чем в городе. Спокойнее. — Ну да, это точно. А клопов тут нет? — Тут всегда есть клопы. Это лес, — снова глухо посмеялся Женя, спрыгивая с лавки. Захар поморщился и отхлебнул отвара из кружки. — Может, ты мне шмоток каких-то дашь? А то я в одних трусах как-то глупо себя чувствую. — Ты же в одеяле. — Тебе сложно дать мне хоть какую-то задрипанную майку? Или у тебя только один комплект одежды на всю жизнь? — усмехнулся Захар, пока Женя мешал дрова. После этого хозяин дома достал какой-то ящик с нижней полки стеллажа и что-то достал из него. В Захара прилетела майка и какие-то застиранные домашние портки. — Вооо, теперь жизнь точно удалась, — обрадовался Горький, кое-как натягивая майку, а затем и штаны. Когда он закончил, перед ним присел Женя с какой-то банкой в руке и большими шерстяными носками. Носки он положил рядом с собой, а банку открыл и зачерпнул её содержимое пальцами. Захар наблюдал за этим с некоторым интересом, но больше с недоумением. — Что ты делаешь? — Ногу давай, — спокойно сказал Женя, отставляя банку. На его пальцах блестел сомнительный кусок чего-то белого. — Зачем? Что это за дерьмо? — Захар нахмурился, невольно отодвинув босые ступни подальше под стул. — Медвежий жир, он хорошо греет. Ногу давай говорю, — уже настойчивее сказал Женя и сам схватил Горького за ступню. Тот стал с протестом вырывать ногу из чужого захвата. — Да отвали от меня, не надо мне никаких жиров! Эй, слышь!       Захар начал не на шутку злиться, когда его ступню против его воли стали мазать чем-то отвратительно скользким и масляным, и уже хотел было как следует съездить кулаком по чужому лицу, даже не взирая на то, что этот человек спас ему жизнь, но тут неожиданно прилетело самому Горькому — кулак больно стукнул по голени, отчего Захар непроизвольно перестал дёргать ногой и недоуменно уставился на Женю. Тот в свою очередь смотрел спокойно и серьёзно, немного укоризненно. — Успокоился?       Захар смотрел в единственный открытый глаз своего спасителя и понимал, что не может ударить в ответ да и не хочет. Причём остановил его даже не воспитательный удар, не совесть и даже не этот взгляд. Его остановило недоумение, что кто-то вот так спокойно и безбоязненно дал ему отпор. Всегда прежде Захар ощущал превосходство собственной силы и сейчас был абсолютно не уверен в том, что сильнее Жени, и что вообще следует ему противостоять в этой богом забытой лачуге на краю леса. Возможно, подействовал и предыдущий опыт, когда его здорово избили на улице.       Горький действительно успокоился, и Женя продолжил смазывать жиром его ступню. После этого он надел на неё шерстяной носок и стал проделывать всё то же самое со второй ногой. Захар по-прежнему наблюдал за ним раздражённым взглядом, сжимал руки в кулаки, но ничего не делал. В атмосфере чувствовался явный накал, но неожиданно Захар ощутил, как его пятку наглым образом пощекотали. Из груди непроизвольно вырвался смешок. — Аха! Эй ты, сволочь, не смей меня щекотать! — Захар пихнул Женю ногой в носке в плечо, и тот тоже посмеялся, снова ловя вырвавшуюся из его захвата вторую, всё ещё босую ногу. Он обратил взгляд на Горького, который выглядел ещё злее, но в то же время словно невольно перевёл эту злобу из агрессивной в игровую. Женя надел на ногу Захара второй носок и пихнул его в ответ. — Сам сволочь. Забирс… Забирайся на печь.       Когда Женя встал, закрывая банку, Горький снова пихнул его, уже в ногу, за что получил подзатыльник. Не желая сдаваться, Захар схватил чужую руку и больно укусил её, отчего Женя глухо вскрикнул и схватился за взлохмаченные кудри Горького.       Это даже не было дракой, но не было и игрой — на протяжении нескольких минут Захар и Женя просто пихали друг друга и обменивались всякого рода болезненным физическим воздействием, будь то укусы, толчки, удары или хватания за волосы. Игровая драка, скорее так. В её завершении Горький с заливистым смехом сорвал с головы Жени шапку и с ней же взлетел на печь, где ему уже заботливо постелили. — Ну давай, давай, забери, — Захар издевательски помахивал жениной шапкой, устроившись в одеяле на печи. Женя, весь растрёпанный и отчего-то очень довольный, после долгой паузы просто махнул рукой. — Лежи уже. Завтра заберу. — Ну и хрен с тобой. Испугался, что в печку тебя затолкаю. — Это ещё кто к… Кого затолкает.       Захар отправил шапку прямиком в лицо Жени и показал шиш. Женя же просто улыбнулся своей косой улыбкой и пошёл убирать банку и оставленную Захаром кружку с отваром.       Пожалуй, впервые за долгое время Горький чувствовал внутри себя такой душевный подъём. Словно он снова в детстве или дурачится с друзьями по службе. Он хотел бы продолжить это подобие драки, но усталость и накопившийся стресс дали о себе знать — за наблюдениями того, как Женя что-то расставляет на полке и раздевается, Захар почувствовал, как стали слипаться его глаза.       Засыпая, Горький думал о том, что сегодня его снова назвали сволочью, но он не ощутил злобы и укола обиды. Всю его злость каким-то невероятным образом перевели в детскую шалость, от которой хоть и останутся синяки, но не будет тяжести в душе. Сегодня он ударил брата и, кажется, впервые ощутил за это вину. Но вместе с тем он ощутил приятное осознание, что судьба дала ему шанс принести извинения. Шанс в лице странного отшельника, который спас ему жизнь.