мою первую любовь звали...

«мою первую любовь звали ненависть.»       ― Это Пол, если что. Пол Маккартни. Он тоже играет, ― Айвен берет меня за плечо и аккуратно подталкивает. Я пытаюсь упереться ногами в землю дабы хоть как-то отдалиться от этого Леннона.       ― С собой играет, что ли? ― блядский Леннон выдыхает едкий сигаретный дым прямо мне в лицо. Я изо всех сил держусь чтобы не кашлянуть.       Господи, у него даже голос хриплый и сломанный. А я что? Все еще пищу, изредка срываясь то на баритон, то на фальцет.       ― Ну, с собой играть мы все умеем, ― сквозящая пошлость. Пахнущая перегаром, гелем для волос и дешевым подростковым дезодорантом. Вот он, Джон Леннон.       У меня дрожат губы, я их сжимаю.       ― Ну давай, ― о черт, он еще ближе. Что с тобой, Пол?.. какого хрена ты возбуждаешься от пьяной, унижающей тебя скотины, к тому же, скотины мужского пола?.. ― Покажи что умеешь, малыш.       И я готов горы свернуть, любым способом доказать, что все я умею. Все, что ему нужно. Я готов душу продать только для того, чтобы удовлетворить его желания.       Кто-то сует мне гитару. Что ж, время сворачивать горы. «он курил сигареты и всем нравился.»       ― Курить, Поли, ― это ис-кусс-тво, ― выдает он по слогам, снова поднося фильтр к губам. Я не замечаю того, что тлеющий окурок в моей руке уже больно жжет пальцы. Я только и могу, что пялиться на его тонкие потрескавшиеся губы. Боже, ну за что…       ― Ну вот, у тебя сижка прогорела, ― с искренне детским разочарованием хмурится Леннон.       ― Ой…       Да, меня только на это и хватает. А вдруг, я скажу лишнего? Вдруг он все поймет?..       ― С кем бы мне пойти на танцы, ― задумчиво тянет Джон.       «Со мной! Прошу, Джон, со мной!» ― хочется заорать бездумно и безрассудно.       ― С Дженел, с Дайаной или с Лизой… ― перечисляет он. ― Мне вообще без разницы, они все на одно лицо, разве что Лиза ― блондинка…       ― А к-кто из них тебе больше нравится? ― я делаю попытку показать, что меня интересуют девчонки.       Джон смотрит на меня как на идиота. «он смеялся, пока за него дрались.»       ― Сука!       ― Стервозная шлюха!       За меня цепляется пьяный, умирающий со смеху Леннон. С дерущимися девушками нас разделяет не больше трех ярдов.       ― Я не могу, они правда за меня дерутся? ― икает Джон.       Я почти срываюсь в неконтролируемый гнев. Конечно, конечно за тебя! Как за тебя вообще не драться, когда ты такой блистательный, такой красивый, такой су-че-ныш, ей-богу…       Изо всех сил пытаюсь сдержать в себе порыв тоже броситься в драку. Выдрать эти блондинистые кудряшки Лизы, оставить еще одну полосу царапин на щеке Дайаны (первую сделала Лиза своим маникюром)… Но девочек я не бью.       ...я им просто завидую, ведь выигравшая сегодня удостоится чести отсосать Джону.       Почему я не девчонка… Почему?.. «на выпускной зачем-то накрасился.»       Нет, я все понимаю, конечно. Я понимаю, что Джон накрасил губы чтобы зло спародировать Дженел.       Но почему у меня все тело сводит, когда я просто смотрю на эти ярко-алые, зовущие, манящие губы?..       Он улыбается, наигранно закусывая губу. На верхних зубках очаровательно остается красный след.       Я умираю от желания его слизать. «мою первую любовь звали ненависть, что презирала все таблетки от депрессии.»       Черт. Да у него же мать умерла!       У него мать умерла, а он истерически смеется над шуткой Шоттона. У него мать умерла, а он договаривается о свидании с какой-то новой девочкой. У него умерла мать, а он даже не плачет.       Как хорошо, что только я знаю, что это не так. Он плачет. При мне плачет.       Он мне плачет. Он мне доверяет.       Я, кажется, открыл новый вид мазохизма. «грубил он всем учителям.»       Я искренне удивляюсь, а как его еще не выгнали из школы? После того, как он вклеил мистеру Итону, учителю математики, страничку из порножурнала в классный журнал, приписав довольно обидную фразу прямо поперек буферов той красавицы с фото.       Вы не подумайте, Джон ведь умный. Просто его ужасно бесит эта система образования. Его бесит то, как к нему относятся.       Я кажусь себе эгоистичным, но я думаю, я один его понимаю. «разрисовал все стены своим неровным почерком, зато живым.»       Я не знаю ни одного человека, кроме Джона, который мог бы просто взять и обклеить свою комнату листами бумаги. Чтобы, цитирую «песни писать, рисовать… так ведь удобнее». Гений, правда ведь?...       Сижу на полу в его комнате, пока он бегает по ней туда-сюда с палитрой и кисточкой, оставляя наброски то там, то тут.       ― Нравится? ― спрашивает с нескрываемой гордостью.       ― Да… ― отвечаю совершенно искренне. «его избили хулиганы на перемене… не бойся, Джон, ― я постараюсь отомстить.»       Он приходит на репетицию с заплывшим глазом, сбитыми костяшками и перевязанной ладонью.       На мой немой вопрос он отвечает: «Подрался. Не так важно уж это, ладно. Жаль только, что у одного из ублюдков был нож…»       И снова смеется…       Я буквально силой узнаю у него фамилии этих животных, что его избили. Договариваюсь с громилами из моего класса, чтобы те помогли мне.       На следующую репетицию я прихожу с разбитой губой и синяком на скуле.       Улыбаюсь ему, прикрывая запекшуюся, почти черную кровь в уголке рта рукой. Мне кажется, он все понял. «может быть, с ним летать ― классно.»       ― Джон, ты уверен, что это хорошая идея? ― нерешительно мнусь я.       Хотя какого черта, ради него я готов поверить в любую идею ― хоть в коммунизм, хоть в бога.       ― Это, Поли, охуенная идея, ― Джон крутит между пальцами только что купленный у какого-то хмыря в подворотне косячок.       Я смотрю на то, как он закуривает. В груди теплится что-то волнительное, потому что я знаю ― я следующий.       Так и случается.       От травки может произойти разное. У кого-то начинается паранойя, кто-то бегает и скачет как псих, а кто-то… начинает лезть с поцелуями.       И я честно-честно никому не расскажу, что под действием травы мы с тобой, Джон, целовались как ненормальные и лапали друг друга везде ― и где можно (такие места вообще есть?..), и где нельзя. «нас остановят менты ― бежать!»       ― Пол, Пол, ты тут? ― спрашивает Джон, не оглядываясь, прямо на бегу.       ― Да, ― я вдыхаю спасительную порцию воздуха, голос срывается на фальцет.       Мы заворачиваем за угол, перелезаем через забор, заворачиваем за еще один угол… Кажется, так бежать можно бесконечно. Но силы потихоньку иссякают и мы садимся прямо на землю, безумно хохоча.       Оба мы синеем и задыхаемся от нехватки кислорода, но это определенно того стоит.       А с чего мы вообще побежали? Нам показалось, что копы заметили как мы тырим пластинки в магазине?..       Смотрим друг на друга и вновь срываемся в хохот.       Икая от смеха, снова поднимаем глаза друг на друга. И желание смеяться как-то сразу же улетучивается. Мы неожиданно серьезно смотрим друг на друга. Наши губы находятся слишком близко, чтобы не воспользоваться этим.       И это наш первый трезвый поцелуй. «папа не пустит тебя ― опасно!»       ― Пол, этот выходец из среднего класса до хорошего тебя не доведет, ― снова начинает гнуть свое отец, когда Джон, после наших долгих репетиций, уходит домой.       Я ничего не отвечаю. До хорошего Джон действительно не доведет, а до оргазма ― вполне. «если я с ним, то все против. да я и сам вряд ли буду за…»       ― Почему вы с Джоном все свободное время проводите только вместе, наедине? ― допытывается Джордж. ― мы ведь группа, а не только вы вдвоем.       Ну неужели этот тупица не может сложить два и два?!       ― Есть причины, Джорджи-солнышко, ― загадочно играю бровями я, лучезарно улыбаясь. Господи, когда я успел нахвататься этих абсолютно Ленноновских штук?.. «я сумасшедший дурак?» ― спросит. знает прекрасно он сам, что да. знает прекрасно, знает прекрасно, знает прекрасно... знает, что да.»       Мою первую любовь звали… Леннон.