Стреляй и беги

Выстрели в меня скорее, Ты же видишь, я болею! Кто из нас двоих смелее? Кто смелее?.. Кто смелее?

      Острое лезвие скрылось за тканью кожаной перчатки, его рукоять осталась чуть видна — с первого взгляда не заметить. Рукава пиджака, небрежно накинутого сверху ещё утром, покачивались. Не от ветра. Плечи хозяина одежды сотрясались в нервных спазмах.       Студийная комната почти пуста. Лишь деревянная табуретка посередине. Над ней единственная на всю огромную площадь лампа, свисающая на длинном кое-где оголённом проводе. Он искрит. Как и голубые глаза.       Чуя неосознанно перебирал губами, изжёвывая тонкую кожу до крови. Неприятная лёгкая боль приводила чувства. Правда, не надолго.       Хлопнула дверь с противоположного конца. Громкий звук эхом прокатился по студии и отдался тупым отголоском боли в рыжей голове. Из-за шляпы и длинной косой чёлки никто не заметил бы его полыхающих гневом и нетерпением очей. Такие ярко-голубые огоньки, которые лишь обманывают своей чистотой. На самом деле в них скрывается глубочайший океан, топивший всё на своём пути.       Было единственное исключение.       В комнате прибавилось на одного человека. Если бы это был кто-то другой, Накахара, возможно, поднял бы голову, оценил ситуацию и криво усмехнулся, пряча руки в карманах брюк. Однако сегодня его ярость, сотрясающая тело, не позволила проявить хоть микроскопическое любопытство, отсекая все пути. Он ведь и так знает, кто сейчас составляет ему компанию.       Резко захотелось схватить самое крепкое вино, какое мог себе позволить, и осушить всю бутылку в один вздох. Чтобы пошатнуться, чувствуя жёсткий туман в голове, видя перед глазами только разводы от бензина.       Или, на крайний случай, выкурить пару-тройку дорогих сигарет. И всё равно утопить в вине, залитом сверху, пока ещё дым не успел покинуть лёгкие.       — Какую шутку ты придумал на этот раз? — его приглушённый хрипотой от злости голос хорошо слышен собеседнику.       Но тот намеренно притворяется глухим и слепым, склоняется чуть ниже, пряча за каштановыми непослушными прядями бледное лицо, поджатые в линию полусиние губы, глаза цвета крепкого молочного кофе наверняка закрыты дополнительным щитом от внимания рыжего — веками с густыми чёрными-чёрными ресницами.       — Юмор у тебя ни к чёрту, Дазай, — выплёвывает разом Чуя, оборачиваясь полубоком, чтобы взглянуть на запертую за его спиной дверь.       Повёлся на тупые провокации, глупые приколы своего бывшего напарника. Разве мало этому придурку своего нового коллеги и этого мальчика-тигра? Неужели нельзя вот так взять и оставить в покое?!       — Что на этот раз? Где твои излюбленные шутейки и подколы? — не удерживает язык за зубами. И поделом. — Ещё одна такая минута молчания, и я уйду.       Он хорошо понимает, что путь назад был отрезан, когда решил прийти. Но раздражение заставляло зубы скрипеть, пальцы сами стискивались в кулаки. Чуя может лишь бессильно злиться, поэтому и использует слова. С этим парнем явно что-то не так. Следовало бы сначала выяснить, что именно, а потом уже прошибать стены.       — Блять, Осаму, твои приколы нифига не смешные. Подними уже свою тупую голову.       Только после Накахара замечает, как нервно подрагивают пальцы детектива. И это учитывая расстояние между ними. С чего бы?       Думать, что всё это просто цирк, удавалось с трудом.       Напряжённый взгляд Чуи мечется по всей видимой части Дазая, но ничего, кроме странной дрожи. Никаких открытых ран. Ни единого признака того, что его били.       — Дазай, — зовёт со всем холодом, который мог собрать для этого человека. И получается почти просьба. Тьфу, чёртов придурок, хватит издеваться!       — Чу… — эта едва заметная оговорка и заминка вдруг вселили какую-то фантомную крупицу надежды. Может, ещё обойдётся? — Зачем ты здесь? — настоящий лёд, царапнувший по сердцу. У Чуи так ни за что бы не вышло. Чёрт, а это неприятно.       — Идиот, чего ты там бормочешь?       Конечно, он всё правильно расслышал. Но, блять, что это ещё за вопросы?!       Накахара скорее внутренне, нежели так, чувствует, что Дазай собирается с последними силами. Ему ли не знать. Сколько бы людей вокруг себя не крутил этот человек, по-настоящему его знают единицы. Большинство из которых мертвы. Осаму и для него долгое время оставался окутанным тайной. Но с годами Чуя научился различать, когда тот цеплял маску, когда был действительно искренен. Только его дурацкие интрижки распутывает до сих пор с трудом.       — Ты услышал, — непреклонно надавил Дазай, сжимая зубы.       Накахара сжался изнутри, прошибаемый дрожью злости. Да что такое!       — Дазай! — крик, колеблющийся на грани беспомощного отчаяния и тихого гнева, эхом больно ударил по ушам обоих.       Шатен коротко, почти незаметно мотнул головой, судорожно сжал и выпрямил пальцы и поднял наконец голову.       Чуя непроизвольно окаменел, поражённый взглядом до этого тёплых карих глаз. Белок в них полностью покрылся тёмно-бардовым. Это даже на кровь не похоже. Зрачок перекрыл собой всю радужку, не оставляя ничего живого в этих глазах. Его, и без того бледные, губы слегка посинели и потрескались. Главный исполнитель Портовой Мафии более, чем просто хорошо, видит это и заставляет себя моргнуть, чтобы скинуть свою заторможенность. Чёрт, это действительно серьёзно. Он ведь… Как он дошёл до такого, как позволил?       Дазай делает максимально глубокий вдох до боли в лёгких, медленно прикрывает глаза, будто сконцентрироваться на чём-то для него невероятно тяжело. Выдыхает и угнетающе шипит сквозь зубы:       — Извини уж.       Накахара понимает, за что «извини уж», но почти срывается, чтобы отрицательно замотать головой, как сопливая девчонка-подросток, переживающая предательство. Они уже проходили это. Да и речь сейчас о другом. Осаму же болезненно усмехается. Вот, в очередной раз разрушил чьи-то представления о себе. Нет, конечно, это очень приятно его самолюбию, что сам Чуя считает его неуязвимым и настолько гением, что каждый рисковый шаг, каждая рана — часть какого-то замудрённого невероятного плана. Но данную ситуацию он не контролировал. И правда, есть и у него слабые места. Люди никогда не бывают идеальными, к счастью ли, или к сожалению.       Дазай колеблется всего мгновение, которое Накахара еле уловил, прежде чем подцепить длинными пальцами что-то за поясом и с презрением швырнуть на середину студии. Предмет закатился под табуретку. Голубые глаза быстро оторвались от слежки за детективом, чтобы в целях собственной безопасности мельком взглянуть на это. И так и замерли, будто примёрзли.       Пистолет.       «Ты серьёзно?», читается в следующем взгляде, за секунду потемневшем от ненависти. Чуя привык беситься по малейшему поводу, вестись на провокации, ярко ликовать в моменты победы и через силу брать себя в руки на людях, но сейчас…       — Выстрели в меня, — грубый приказ словно сильная пощёчина. Ему даже кажется, что щека и правда горит. А, нет. Это всего лишь ничего не понимающее слепое сердце.       Рыжие брови взлетают вверх под чёлку, между ними тут же появляется глубокая складка. И Дазай сдаётся, обхватывает свои предплечья руками, словно удерживая, и старательно поясняет:       — Мне вкололи вирус. За три часа он берёт под контроль способность и разум. Через четыре минуты от меня останется одна оболочка. Поэтому, если ты…если не убьёшь меня, я убью тебя.       Блять.       — Я не идеален, — словно в ответ на немой вопрос, звучит почти виноватое оправдание. Или нет. Скорее виноватый упрёк. — Поэтому, Чуя, пожалуйста.       Слова звучат так чётко, будто их молотком вдалбливают в мозг. Ярость вперемешку с сильным волнением расползается по венам. Алый контур вспыхивает ожидаемо резко. Дазай безучастно смотрит перед собой, не моргая. Встретить полыхающий взгляд напротив оказалось намного сложнее, чем раньше. Потому что сейчас всё было действительно серьёзно. Упрямство Накахары бесило, подливая бензина в костёр инфекции.       — Быстрее, — приказной тон сменяется на просьбу.       Чуя с сомнением клонит голову набок, прежде чем, не утихомирив способность, двинутся ближе к стулу.       — Ладно, — звучит подозрительно легко и спокойно.       — Не смей геройствовать, — предостерегает Осаму, не открывая взгляда от низкой тонкой фигуры, идущей навстречу.       Чёлка и дурацкая шляпа снова мешают поймать выражение глаз. Видна лишь плотно сжатая полоска побелевших губ. Его видно насквозь, как стёклышко, направленное на лампу. Переживает, бесится, пытается понять и лихорадочно ищет выход, боясь потерять контроль и над самим собой. Малыш Чу всегда такой эмоциональный.       — Думаешь, мне не хочется видеть, как ты сдохнешь? — зло ухмыляется без единого намёка на улыбку, практически скалится, лёгким грациозным движением подобрав пистолет. — Ненавижу тебя, — чеканит. Теперь слоги ударяют по Дазаю. — Хотя бы раз подумай о других, — шипит, и не думая отойти назад. Осаму невольно оступается, ловя каждое слово, пропитанное сложными чувствами. Он с трудом понимает, что происходит. По пальцам пробежал лёгкий разряд — его дар больше ему не подчиняется. — Или свет так сильно ослепил тебя, а, Дазай?       Горечь слетает с языка, впитываясь в фразы. Чуя вскидывает голову, крепче сжимая оружие. Но и не думает воспользоваться им, идя напролом.       — Идиот! Стреляй и покончим с этим. Ну же! — кричит детектив, хмурясь сильнее. — Выстрели и беги, Чуя!       Дазай делает ещё один шаг назад и чувствует, как отключается разум, тело больше не слушается. Всё-таки снова у него ничего не вышло.       Накахара качает головой и делает выпад. Борясь из последних сил с самим собой, детектив не успевает увернуться. Однако удар, пришедшийся в грудь, смягчается, ведь одно-единственное касание аннулирует «Смутную печаль», оставляя чистую силу Чуи.       Боль помогает всего на долю секунды, прежде чем крышу срывает окончательно. Дазай шипит и поднимается на ноги. Чую вновь окутывает красный. Пистолет всё также покоится в его ладони, крепко сжатый, однако мафиози и не думает использовать его, полагаясь лишь на свои боевые навыки. Осаму сканирует его новыми глазами — совсем не своими — и атакует. Рыжий уклоняется вправо от стремительно летящего кулака, хмыкает на злое рычание и отскакивает ещё на пару метров назад, неожиданно для себя ударяясь спиной о бетонную стену.       — Чёрт!       Дазай приближается, словно тигр, загнавший перепуганного до смерти зайца в угол. Однако Чуя далеко не пугливый кролик, чтобы вжиматься в дурацкую стенку и жмурить глаза, прощаясь с жизнью. Он — главный исполнитель Портовой Мафии, бог гравитации, способный разрушить город своей способностью. И ему плевать, что сейчас остаётся полагаться только на мозг и ловкость тела.       Руки, плотно окутанные бинтами, внезапно ударяют возле головы, заключая в клетку. И сейчас накахара благодарит всё на свете за свой низкий рост, высокомерно смотря в эти помертвевший, совсем не родные глаза.       — Ублюдок, чтоб ты сдох, — выплёвывает с ненавистью. Эти слова адресованы не Осаму. Тому, кто придумал вирус и посмел вколоть этому придурковатому детективу. Тому, кто внёс свой отпечаток в и так попорченную жизнь. Руки чешутся разобрать этого «изобретателя» на мелкие детали, которые впоследствии были бы сожжены на самой гнусной свалке страны. Лично им.       Чуя вдруг чувствует, как начинают дрожать колени. Адреналин в крови бешено разливается, подстёгивая сердце. Длинные тонкие пальцы дазая пробегаются по блеклой щеке, задержавшись на подбородке. Этот управляемый неизвестно чем Осаму кажется ещё страшнее, чем настоящий в своих приступах агрессии. Накахаре кажется, что ему вот-вот свернут шею, так как пальцы сжимаются, причиняя ощутимую боль. Смерть точно не входила в его планы.       Поэтому Чуя находит в себе силы моргнуть и напрячься всем телом. Рука поднялась повыше, бок пистолета прижался к рёбрам шатена. Его инстинкт самосохранения сейчас явно не работает, но громкий звук выстрела совсем рядом и отдача на мгновение отвлекают. Этого с лихвой хватает, чтобы оттолкнуть высокого мужчину и пуститься в бег. На ходу Накахара заново активирует свой контроль гравитации, касается табуретки и пинком ноги отправляет её в ошарашенного Дазая. Того удар припечатывает к той же самой стене, заставив вскрикнуть. Затылок больно соприкасается с камнем, сознание немного проясняется.       Зрение размывается, и контур впереди тоже. Будто ливень, ударивший по асфальту на рисунок мелом. Он исчезает, этот человек. Он снова тускнеет и покидает голову, его словно утягивает в глубокое прошлое. Как давно это было? Как давно его настолько захватило настоящее, что мысли перестали скакать и с разбега бросаться с пирса в этот чёртов омут воспоминаний о суматошном тёмном времени? По крайней мере, там было весело и беззаботно, несмотря на постоянный адреналин в венах.       Дазай крепко жмурится от головокружения. С этим вирусом явно что-то не так. Если он подохнет от недоработанной инфекции в этом забытом богом углу? Если этот человек впереди развернётся и уйдёт прямо сейчас? Столько раз он терпел, стоял в стороне, наблюдал и сглатывал давяший ком, быстро смаргивая. Его вспыльчивость и терпение никак не вяжутся в один узел. Что с ним не так?       Осаму опирается на стену, шатается в сторону, вновь переставая контролировать способность. Тело само несётся в сторону Чуи, что безэмоциональным изваянием застыл под искрящей лампой. Дазай хочет сам себе залепить самую сильну пощёчину, на какую был способен, удариться головой до крови, пробить наконец череп и выкинуть вирус. Потому что не хотел так.       — Не стой… Стреляй…       Его голос хрипит и прерывается кашлем и непонятными звуками.       — Выстрели в…в меня… скорее!..       Накахара, кажется, внимает просьбе, вскидывая руку. Твёрдая мёртвая хватка, точный прицел, потемневшее лицо.       Дазай на минуту теряет связь с реальностью, будто его насильно кунают в воду с головой, а когда открывает глаза, понимает, что не может сдвинуться, припечатанный к полу. Взгляд, наконец, фокусируется и первой предстаёт аккуратный ботинок на груди. Он не использует дополнительную силу, но давит так, что нет возможности хотя быть чуть подняться.       — Ну как, помогло, придурок? — серьёзно-угрожающе звучит сверху. Будто мать ругает непутёвого сына, решившего, что суицид — выход. Ну, в какой-то роде…       — Ч… Чуя…       — Чего ещё ты хочешь? Ты говоришь со мной, значит, в своём уме. Так какого чёрта ты кричишь: «убей меня», вместо того, чтобы рассказать, как избавиться от этой дряни? А, Дазай?       Ботинок надавил сильнее, причиняя боль. Осаму скривился, хмурясь, пальцы судорожно сжались, собирая с пола в горсти грязь.       — Почему в твоей голове не возникает никаких других идей, кроме как сдохнуть в ближайшей канаве? — ругает Чуя, постепенно его брови разглаживаются, сам он немного смягчается. Но спуску не даёт. — Идиот.       Ворчит ещё что-то нецензурное и вдруг переступает одной ногой через лежащее тело, наклоняясь ближе к лицу. Осаму непроизвольно сглатывает, не смея отвести взгляд. Чуя замечает это, нахально приподнимает бровь и резко подаётся вперёд, впечатавшись губами в посиневшие губы напротив. Грубо кусает нижнюю, нежно слизывает капельки безудержно выступающей крови, целует ещё немного и отстраняется.       — Что ты творишь?..       Дазай не успевает нормально закончить вопрос, потому что кулак Накахары встречается с его челюстью. Бьёт не так сильно, как мог бы, как заслужил Осаму. Тем не менее шатен кривится от боли, машинально проведя языком по разбитой губе.       — Учу тебя думать, — отвечает рыжий, нагло усаживаясь на бёдра. — Знаешь метод кнута и пряника? Я предпочитаю использовать только кнут. Ещё одна попытка, и я ударю сильнее. Я буду бить ровно так, чтобы ты точно не сдох. Я заставлю тебя жить.       Он замолкает, глядя на результат своих слов вкупе с действиями. Дазай растерян. Искренне не понимает, вглядывается в спокойное лицо и ищет подвох.       — Не все вокруг тебя лицемеры, — поясняет мафиози, разгадав этот взгляд правильно. — Знаешь, Дазай, — произнесённое его голосом имя заставляет шатена обратить к Чуе всё своё внимание, напрягшись. — Ты бесишь меня. Так бесишь, что хочется вытряхнуть твою дерьмовую душу, прополоскать тупой мозг, чтобы выкинуть нахрен эти твои мысли. Своими поступками ты вынуждаешь меня читать тебе лекции. Я делаю это не ради кого-то другого, не потому, что у меня уже полгода на ушах сидит Мори, а теперь ещё и твой босс. А потому, что ты бесишь меня, я сам жутко хочу прикончить тебя. До такой степени хочу, что блять! Настолько блять, что я не позволю тебе сдохнуть, или сделаю это саморучно. А не какие-то там уроды, — его злой крик как-то незаметно для обоих перешёл в шёпот. В порыве эмоций Чуя не заметил, как схватил дазая за воротник рубашки, хорошенько встряхнув и притянув к себе. — Понял? — пришлось в самые губы.       Накахара и не ждал ответа, не дав Осаму переварить вылившееся на него откровение от, казалось бы, самого далёкого от него человека. Дазай всегда видел эту стену, которую держал и возводил Чуя между собой и любым другим человеком. Но не смог заметить, что между ним и рыжим была лишь тонкая картонка самоконтроля. Эта картонка шаталась постоянными порывами ветра. И детектив ошибочно принимал этот ветер за ненависть. Откуда ему было знать, что всё это время о нём заботились со стороны, наблюдали, волновались и разочаровывались в нём лишь потому, что не бережёт себя? Дазай встретился с этим впервые. С грозовым небом в глазах напротив. С несдержанными порывами страсти.       Чуя больше не отстраняется ни на миллиметр, прикасаясь мягче, чем в первый раз. И Дазай, и не думая сопротивляться, расслабляется, падая назад. Голова почти стукнулась о пол, но Накахара успел протянуть к затылку свои тонки пальцы, зарывшись ими в вьющиеся каштановые прядки. Соприкосновение смягчилось. А дальше уже стало совершенно не важно, где они, в каком виде и что вообще творят.       Мафиози удобнее устроился на Дазае, поёрзав и съехав на живот, случайно задевая пах. Осаму прикрыл глаза, откинув голову. Пальцы рыжего проехались по бетону, царапая кожу. Но Чуя не обратил внимания, увлечённый необычными ощущениями от поцелуя. Когда-то он мог только представлять это.       Где-то за пределами их общего мира с тяжёлым грохотом открылась дверь. Человек, шагнувший в студию, удивлённо остолбенел на пороге. И не успел вовремя увернуться, когда Чуя на уровне инстинктов высвободил одну руку, схватил лежащий у ноги пистолет и не глядя выстрелил. Больше посторонний шум не отвлекал обоих. Оружие было отброшено за ненадобностью.       Дазай упускает момент, когда его руки самовольно потянулись к тонкой талии. Его пальцы влёгкую смогли коснуться друг друга, обхватив при этом Чую. В груди разлилось восхищение, а от пиджака и рубашки захотелось избавиться. Первый слой одежды никак не хотел покидать тело хозяина, запутавшись в руках. С раздражением рыкнув, Чуя всё-таки справился и откинул тряпку подальше, чтобы больше не бесила. Пуговицы от рубашки застучали по полу, вещь съехала с острых плеч к локтям и там и осталась, потому что Накахаре больше не хотелось тратить время на себя. Пока прохладные руки Дазая блуждали по его обнажённой коже, мафиози ловил восторженные вздохи ртом. Его губы сквозь поцелуй сложились в довольную усмешку. Обряд взаимного раздевания не затянулся надолго.       Чуя слегка пришёл в себя, только когда оголённой кожей почувствовал холод пола, к которому оказался прижат спиной.       — Чёрт, почему ты не сделал этого раньше, — с выдохом пробормотал Дазай, не поднимая головы.       Беспорядочные укусы, сменяющиеся горячим языком, заставили Чую прогнуться в спине, прижавшись к Осаму ещё сильнее.       — Ты…ха-а…нежнее, чёрт… — только и смог выстонать в ответ.       Дазай усмехается, заглядевшись на такого открытого и беззащитного, податливого сейчас Чую. Чувства, странные ощущения, которые он годами заглушал болью, алкоголем и адреналином на грани жизни и смерти, вырвались в один миг. Секунды хватило, чтобы сердце приятно сжалось и ударилось сильнее, чем когда-либо. Чтобы следующий стук походил на очередь, выстреленную из автомата, а не как жизненно важный орган человека.       — Хватит смотреть, — прорычал Накахара, краснея и силясь поменять положение.       Коротко посмеявшись, Осаму покачал головой и сильнее навалился на тело под собой.       — Ну уж нет, — хмыкнул он, обрывисто целуя подбородок. — Когда ещё мне доведётся увидеть тебя такого, — язык прошёлся по напряжённой скуле. И с другой стороны.       — Если не продолжишь… — пришлось закрыть глаза, позволив оставить несколько поцелуев на веках. — Я вырву твои глаза!..       В ответ смешок.       — Я… Хпмфф!       Не дожидаясь новых угроз, Дазай затыкает исполнителя Мафии глубоким поцелуем, скользнув в приоткрытый рот языком. Чуя полностью расслабился, держась за надёжные перебинтованные предплечья. Но, почувствовав, что рука его любовника перемещается с поясницы на ягодицы, вздрогнул и распахнул глаза. Длинные пальцы, на которые он когда-то заглядывался, сейчас проникли к него. Вернее, всего один и лишь до первой фаланги., но этого хватило, чтобы Накахара поморщился. Тут же из его хватки выпуталась вторая рука, которая помогла окончательно убрать брюки и коснуться затвердевшей плоти.       — Да… Дазай, м-можно кто-то…       Ему снова не дают произнести ни слова. Чуя перебивает сам себя стоном. Руки, которые ему так нравились, решили поиздеваться. К одному добавился второй палец, проталкиваясь глубже. Дискомфорт перебили ощущения от мимолётных прикосновений спереди. Дазай довольно усмехнулся и провёл по собственным губам, как это любил делать Чуя. Передразнивает, гадёныш? Третий палец в себе заставил рыжего забеспокоиться, но собственный стояк и то, как его перехватили у основания, вновь переключили внимание.       — Такое ощущение, что ты меня готовишь к…к.блять… — он стонет, выгибается, жмурится и кусает губы обоих, когда Дазай наклоняется для нового грубого поцелуя. Разум предаёт в такой необходимый момент, в словарном запасе остаются одни маты, что нихрена не способствует.       — Блять, Дазай! — вскрикивает Чуя резко на первом плавном толчке.       Осаму прикрывает веки, чувствуя, как горячие узкие стеночки отхватывают его член. Задержаться надолго не получилось. Толкнувшись до конца, он также почти полностью вышел, любуясь болезненно скривившимся лицом под собой, чувствуя, как его сковывает ещё сильнее. По всему телу разрядом тока проходится волна удовольствия и возбуждения.       Заглаживая вину более-менее нежными поцелуями по всему телу, оставляя краснеющие метки и следы от пальцев, Дазай и сам хрипло стонет.       — Ты, блин, при…придурок, придушу, — шипит Накахара, чуть отойдя от неприятных новых ощущений. — Хорошо тебе, блин.       Но складочка между насупленными бровями разглаживается сама собой при виде глаз цвета кофе и наслаждения, буквально выведенного красивым почерком в заполонивших радужку зрачках. И Чуя лишь прижимается сильнее, обнимает руками за шею, нагибая к себе, целует крепко-крепко, ноги скрещивает за спиной Дазая и не сдерживает стоны, когда тот в своих глубоких толчках касается нужной точки.       — Ха-а-а! Ах! Хмф, чёрт!       Больше не контролируя себя, Осаму ускорился, резко вбиваясь в любимое тело. Свободная рука накрыла член Чуи, двигаясь как можно ритмичнее толчкам. Накахара кончил на грани боли и удовольствия, вжавшись лбом в плечо Дазая, чувствуя, как из него выскальзывает чужая плоть.       — Знаешь, — загнанно дыша, бормочет шатен, и не думая слезать с рыжего. — Больше смерти я желаю только трахать тебя. Можешь не переживать, я не сдохну сейчас.       И смеётся. Гад. Накахара из последних сил впивается ногтями в лопатку, наполовину скрытую бинтами, и проводит длинную царапину в качестве мести. Смех не стихает ещё несколько минут. И Чуя улыбается с закрытыми глазами. Это лучше, намного лучше холодного трупа этого придурка.       — Они хотели натравить нас друг на друга, чтобы мы взаимно уничтожились, — произносит спустя некоторое время серьёзно, почему-то при этом ласково потеревшись об обнажённую исцелованную грудь под собой.       Мафиози вздохнул. Сколько бы их ни пытались убить, а такой развязки не было никогда. Всерьёз об этом он подумает завтра. А затем найдёт и уничтожит авторов данной идеи.       — В любом случае, я верил в тебя, Чуя, поэтому ты не заслуженно побил меня, — обиженно прошептал Дазай, хитро поглядывая сквозь полуприкрытое веко. — Вирус можно обезвредить, если перебить чем-то более сильным, чего хотел бы заразившийся, иначе он умрёт в течении суток- поясняет и получает слабый удар по спине.       — Ненавижу тебя.       — Я очень благодарен за то, что ты выбрал именно такой способ, — продолжил, как ни в чём не бывало, пряча озорную улыбку в изгибе шеи и рыжих волосах.       — Не благодари, я делал это для себя, — Чуя пытался сказать это невозмутимо, но получилось полусмущённо. — И вообще, поднимайся, нам ещё выбираться. Потом поговорим.