Сонные души

                    Природа замерла, затаилась и любезно ждала его.       Природа всегда была благосклонна к Чонгуку.       А он юркой тенью скользил между деревьями. Спешил, как мог. Бежал, прижимая к груди старую и толстую книгу, которая, казалось, уже давно еле выдерживала борьбу со временем, держалась лишь благодаря трепетной заботе и осторожности своего хозяина. Он запинался, поскальзывался, но не смел замедляться.       Сонные бабочки, привычные к таким погоням, лишь вздрагивали, осторожно хлопая крыльями, но не покидали приглянувшихся пышных красных цветков. В такой важный момент они не должны были отвлекать его на свои игры, лесные красавицы прекрасно понимали — Чонгук слишком спешит. Черно-синие крылышки лишь ободряюще подмигивали, желая удачной охоты. Деревья не тянулись к нему своими ветвями, как днем, уступали дорогу, не желая задерживать, только шуршали листвой вслед. И даже звонкий ручеек не манил песнями — подбадривал, подгонял, петляя вместе с ним между кочками, время от времени подбираясь к самым ногам, чтобы задорно обрызгать россыпью холодных капель.       И всё же ночь приближалась.       Солнце всё еще не спряталось, лес просвечивался насквозь. Но в то же время в просветах между кронами он каждый раз мельком успевал заметить бледный месяц. Скоро темная ночь укроет этот мирок своими нежными объятиями, рассыпав по небу осколки звезд и убаюкивая тихой колыбельной. Всё успокоится, всё мирно уснет, отдаваясь мечтам. Всё поддастся магии ночного ноктюрна, его чарующим звукам.       Когда он уже увидел перед собой ту самую небольшую поляну, к которой бежал, в его мысли неожиданно вклинился громкий крик:       — Стой!       Чонгук резко замер почти на самой окраине леса, услышав этот строгий голос за своей спиной. Пыльца с покачнувшихся цветов у его ног взметнулась в воздух, клубясь завитками и завораживающе поблескивая в жарких лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь густые кроны высоких деревьев. Крепче впившись пальцами в пухлую книгу и недовольно тряхнув светлыми локонами, он оглянулся.       — Мне некогда, Юнги, — звонко возразил юный дух, насупившись и с вызовом глядя на нежелательного собеседника, — ты же знаешь, что я тороплюсь.       — Знаю, — ответил тот. Он стоял неподалеку, прислонившись спиной к стволу старого и размашистого дуба. В темно-карих глазах поблескивал недобрый самодовольный огонек, а на губах застыла привычная полуулыбка. — Хотя и считаю до сих пор твое занятие совершенно бессмысленным… Опять носишься по лесу на ночь глядя. Траву зря топчешь, пыльцу сбиваешь, птиц распугиваешь.       — Мы можем поговорить после, если ты хочешь.       Чонгук кивнул старому знакомому, прощаясь, и решительно развернулся, сделав шаг, но тут же наткнулся на сцепившиеся ветки деревьев, не пропустившие его на поляну. Они переплетались плотно, как живая стена, выросшая в мгновение ока, по волшебству. По чьему-то зловредном волшебству. Раздосадованно поджав губы, дух замер, не желая подчинять правилам чужой игры свои планы. Юнги всегда пытался поддеть его, разозлить, это давно стало привычным. Приходилось терпеть, ведь они жили в одном лесу. Природа всегда благоволила Чонгуку, но и Юнги никогда не осуждала, видимо, были тому причины…       — Я не прощу тебе, если упущу эту душу, — опустив голову, тихо сказал Чонгук.       — Зачем она тебе? — насмешливый голос звучал уже чуть ближе.       Светлые локоны, казалось, лучились, как само солнце, теплым и мягким закатным светом. Стройная фигура, будто ажурная в переплетении тонких теней, стояла неподвижно; изогнутая спина, обиженно поджатые плечи и опущенная голова, он не хотел вступать в спор, как бы сильно ни сердился. И Юнги понял, что сегодня не удастся развлечь себя мирной перебранкой.       — И почему именно сейчас? — он всё еще надеялся разговорить Чонгука, задеть за живое.       — На закате душа раскрывается, — вспыхнул юный дух, всё же попавшись на уловку. Он говорил так горячо, так искренне, что Юнги невольно улыбался его азарту и любви к собственному делу. — В полусне она показывает все потаенные образы, в это время оживают самые диковинные картины, прячущиеся в душах людей. И я нарисую каждую, я соберу их счастливые воспоминания в свою книгу! Когда-нибудь каждый из них попробует прикоснуться к своей душе, вспомнить моменты истинного счастья… я должен успеть… должен нарисовать их, пока они не заснули. Я должен создать свой ноктюрн, пока ночь не увлекла души песней сновидений.       — Но, солнце, ты же растерял все свои кисти, — усмехнулся Юнги.       Рука сама потянулась к карману. Он был пуст. Чонгук испуганно выдохнул, медленно оглянувшись. Юнги держал целую охапку пушистых кистей и улыбался почти добродушно. Кажется, даже собирался отдать их хозяину. Чонгук нерешительно протянул руку, боясь подходить слишком близко. Пришлось даже слегка наклониться вперед. И едва только он сжал ладонь, как второй дух исчез, растворился в переплетении теней. Лишь одна кисточка, что он прятал за спиной, беззвучно упала в траву.       — Спасибо, — с растерянной улыбкой сказал Чонгук, оглядываясь по сторонам.       Подобрав последнюю кисть, он поспешил вернуться к своему делу.       Вся поляна пылала в огне заходящего солнца, пестрела тысячами душ, бесцельно плававших над зеленым полем с брызгами алых, лиловых и желтых цветов. Чонгук замер в восхищении. Он видел такое уже множество раз, но снова дрожал от восторга и предвкушения. Он успеет, еще успеет.       — Которая? — раздался тихий голос над самым ухом. Чонгук едва заметно вздрогнул и задумчиво огляделся, прикусив губу. Душ было много, все они переливались, манили сладкими цветами, влекли изысканными узорами, но нужна была лишь одна, особенная. По-особенному счастливая в этот вечер… Она нашлась быстро. Оранжевая, неброская, но очень красивая и завораживающая.       — Та, — уверенно кивнул Чонгук, указав на рыжее пятнышко.       Осторожно ступая в высокой траве, они вышли на поляну, окунаясь в ее атмосферу. Подобравшись совсем близко к душе, Чонгук с любопытством осмотрел ее, улыбнулся и вдруг начал приготовления. Усевшись на землю, раскрыл свою толстую книгу, перелистал странички, открыв самую первую из чистых, выложил перед собой кисти, карандаши да мелки и глубоко вздохнул, не отвлекаясь на Юнги, наблюдавшего за всем этим из-за его плеча. Рыжинка даже не обращала на них внимания, похоже, не замечая. Юнги, если честно, и не знал, видят ли их все эти души, почувствуют ли, если прикоснуться.       Чонгук между тем потер друг о друга руки и мазнул по одной кистью, набирая золотистую краску прямо с ладони.       — Так вот как ты это делаешь, — промурлыкал Юнги, с искренним любопытством наблюдая за младшим собратом, усевшись близко-близко, прямо за спиной. — А я всё не понимал. Хотя, признаться, и сейчас не понял.       — Фантазия. Это просто моя фантазия…       Чонгук отвечал тихим бормотанием, сосредоточившись на работе. Он всматривался в душу, будто пытаясь запомнить навсегда каждую черточку, а после делал несколько коротких мазков, рисовал несколько линий. Воодушевленно и с азартом. Картина лепилась быстро, но закат был быстрее. И очень скоро душа начала бледнеть, теряться в темноте, а художник уже не мог различить собственное творение.       Юнги незаметно повторил его движение, потер ладони, и между ними блеснул огонек. Крохотный и не слишком яркий.       — Спасибо, — смущенно сказал Чонгук, когда Юнги без лишних слов усадил пляшущий огонек ему на колени.       Облокотившись на сгорбленную спину духа-художника, Юнги наблюдал за рыжей душой, порхавшей вокруг. Как сгусток цвета, эфемерный и невесомый, наверное, теплый и приятный. Его огонек, похоже, манил душу, заставляя с любопытством вертеться рядышком.       — Забавная...       Положив подбородок на плечо Чонгука, он рассмотрел рисунок. Буйство красок, завитки и всполохи золотистых бликов. Это было не слишком похоже на неброскую оранжеватую душу, но в то же время Юнги не мог не признать — она, именно она, именно ее мерцание, ее грация, ее озорство. Должно быть, в этом и было волшебство, которого никак не понимал Юнги. Тот самый талант юного духа-художника, за который его любила Природа. Картина выходила неожиданно правдивой.       Работа была закончена в самый последний момент, когда душа окончательно растворилась, заснула, покинув их мирок. Чонгук довольно оглядел свое творение.       — Почему тебе была важна именно эта душа? — вдруг спросил Юнги.       Он огляделся вокруг. Душ становилось все меньше, поляна понемногу меркла без их ярких красок, окрашиваясь серебристым светом полумесяца.       — Эта душа принадлежит моей племяннице, — тепло улыбнулся Чонгук, пряча по многочисленным карманам на фартуке свои кисти и карандаши. — Мы не успели познакомиться, пока я жил среди людей, и теперь я хочу узнать ее как можно лучше. Увидеть ее самые счастливые воспоминания.       Юнги вздохнул, мягко прижимаясь щекой к его плечу. Вскоре погасла последняя душа, и в наступившей тьме его мерное дыхание успокаивало, как мурчанье кота, не было сил перебить.       — Прости, что задерживал... — Голос его рассыпался в сознании Чонгука мириадами серебристых сверкающих звездочек, обращаясь в пыльцу. И вольный ветер, блуждающий в лесу, унес его прочь, осыпает звездную пыль на спящие цветы. Лиловые колокольчики качнулись, вторя нежному шепоту. — Не знал.       Чонгук вытянул руку, легко щелкнув пальцем по колокольчику, поднимая серебрящуюся пыльцу, возвращая на холодное небо россыпь звездочек. А голос всё еще звучал в голове. Ближе шороха ветра, ближе стрекота сверчков, ближе стука его собственного сердца. Как обычно, такой волнующий. Но впервые, слыша его, Чонгук знал, что не получит ехидное замечание или очередной упрек. Впервые чувствовал, что может быть смел в своих признаниях.       — Идем ко мне, — улыбнулся Чонгук, решительно захлопнув книгу. — Угощу тебя фруктовым чаем и попробую объяснить, зачем я рисую. А ты расскажешь, всегда ли предпочитал ставить подножки тем, в кого влюбился, вместо того, чтобы пригласить погулять.       Юнги рассмеялся, отстраняясь и поднимаясь с земли. Но даже не попытался возразить.