О превратностях влюбленности в рамках соревнований по фигурному катанию

Зябко ежась, Ярик снял чехлы с лезвий и выкатился на лед. На дальней стороне катка Дмитрий Борисович что-то втолковывал Саше, активно жестикулируя. Саша стоял, тяжело опираясь рукой на бортик, и внимательно слушал тренера. Его щеки раскраснелись, волосы взлохматились а грудь ходила ходуном под белой футболкой – Ярик попытался было угадать, как давно Саша уже здесь, но быстро бросил это занятие. Вместо этого он уверенными шагами начал набирать скорость по борту. Яркие трибуны пролетали мимо, сливаясь в одно цветное полотно. Через какое-то время разминки он почувствовал что наконец согрелся и оставил толстовку Анне Владимировне. Саша, запыхавшись, отрабатывал прыжки – Ярик пролетал мимо него, стараясь не смотреть. Когда это произошло, Ярик был рядом. Не смотреть не получилось. Он видел, как Саша заходит на прыжок, уже с заметным усилием взмывая вверх – под конец тренировки ноги будто наливались свинцом, Ярик знал это по себе. Видел, как Саша группируется и крутит обороты – один, два, три… Как, недокрутив, Саша неумолимо приближается к холодной твердости льда. Видел как нога подгибается, не выдержав, и как бессильно шкрябает лезвием черный конек. Саша падает отвесно. С т р а ш н о. Так, что у Ярика у самого будто земля под ногами пропадает на миг. Саша лежит на льду, внезапно хрупкий, и Ярик дышать забывает. Подкатывает ближе, видит, как Саша потихоньку начинает вставать и тут же морщится, замирая. За бортом колосьями на ветру волнуются Анна Владимировна и Дмитрий Борисович, последний уже судорожно кому-то звонит, кричит в трубку и сам порывается выскочить на лед прямо в дорогущих ботинках. Саша предпринимает еще одну попытку встать, но нога отнимается как не своя и обжигает болью. Он судорожно втягивает воздух сквозь зубы и ложится обратно на лед. Ярик останавливается прямо возле него, возле своего у п а в ш е г о Божества. - Ты как? – спрашивает внезапно отказавшим голосом и плюхается рядом на колени, заглядывая в бледное лицо и чуть приподнимая в ладонях чужую голову. Сзади уже подбегают двое мужчин, технично его оттесняют, и все что он успевает увидеть это благодарный сашин взгляд. Анна Владимировна зовет его, впервые, наверное, называя по имени. Она взволнована и это тоже впервые для Ярика. Он на негнущихся ногах вываливается со льда и провожает глазами Сашу, которого уже сопровождают в пункт первой помощи. Весь день Ярик провел как на иголках, изводя Анну Владимировну и изводясь сам. Вечерний прокат произвольной программы застыл в подвешенном состоянии. Через несколько часов после злополучной тренировки Ярик наткнулся в сети на неподтвержденную новость о том, что Казьмин снялся. Тут же подрагивающими пальцами написал Саше, не надеясь, впрочем, на ответ. Все время до вечера Ярик прокручивает в голове таблицу. После короткой программы он оторвался от ближайшего соперника на четырнадцать целых и восемьдесят четыре сотых балла. Эти цифры крутятся в его голове рефреном когда он снова выходит на лед, – Анна Владимировна сумела выбить в графике время льда только для Ярика, – и никак не хотят уходить. Он бездумно скользит из угла в угол почти все полчаса, ноги по памяти намечают дорожку шагов, но он не доводит ее до конца и движется к борту, потому что Анна Владимировна выплыла из тени и хлопнула в ладоши. - Мне только что позвонил Дмитрий Борисович, - Ярик весь подобрался, будто удара ждал. – Снялся твой Казьмин, в общем. А вот и удар. У нас проблемы, Хьюстон. Уже на подходе к ледовому комплексу их окружили журналисты. Ярик щурил от вспышек поочередно то левый, то правый глаз, и старался по возможности не сбавлять шага. Журналистов он любил, вообще-то… «Ярослав, вы рады внезапному лидерству?» «Что вы можете сказать о травме Александра Казьмина?» «Как вы оцениваете свои шансы теперь, без основного соперника?» …ну или не очень. Судорожно сжав зубы чтобы не ляпнуть чего-нибудь оскорбительного, Ярик ускорился, насколько позволяло плотное кольцо людей, тычущих микрофоны ему в лицо. - Никаких интервью до прокатов! – величественная Анна Владимировна в своем бежевом пушистом пальто плыла по тротуару и журналисты расступались перед ней, как море перед Моисеем. Ярик заткнул уши наушниками и спрятался в капюшон куртки. На смену первому шоку пришли твердая уверенность и расчет. Прокаты первых групп он провел в общем тренировочном зале, разминаясь и чертя по полу хореографические фигуры. Мимо него то и дело сновали люди, он видел их в отражении огромного, во всю стену, зеркала. Какое-то время в зале был Женя, тоже тянул и разогревал мышцы – на бледном до синевы лице голубые глазищи выделялись просто фантастически. Женя впервые поднялся так высоко на мировом соревновании, Ярик все-таки прогуглил это в перерывах. Они встретились в зеркале глазами и Женя, коротко кивнув, ушел. В зале висели два телевизора, транслирующие то, что происходит на льду, на которых кто-то невероятно заботливый вырубил звук, оставив только картинку. На прокате Жени Ярик не поленился и включил звук. Римский-Корсаков в обработке поначалу звучал немного дико даже для русского уха, что уж там до бедных итальянских ушек, однако потом втягиваешься. Женя, этот высоченный славянский красавец с картинки, в программу вписывался как недостающий кусочек пазла. В каждом движении рук, ног, в деталях костюма – на европейский манер рубашка с расшитым косым воротом – самобытности хоть отбавляй. Собственно, немного отбавить как раз и хотелось, уж больно "русская" была программа. Ярик смотрел на прыжки со спокойствием удава. Женя как по учебнику сделал каскад тулупов четыре-три, но упал с него же сольного. Дорожка была такой огненной, что Ярику показалось, будто за ним ползала в пляс пойдет. Оценки Жени он смотреть не стал – и так все понятно. Бесшумно вошедшая Анна Владимировна отразилась за его плечом и протянула ему пачку салфеток. На раскатку перед своей группой он буквально вывалился, запнувшись о порожек борта. Услышал, как синхронно вздохнула вся сборная, за секунды поседевшая до белизны, и разозлился. Дал несколько кругов вдоль борта, осматриваясь, и всунул Анне Владимировне куртку. Прыжки сажал так, будто лед проломить пытался, ловя на себе нечитаемые взгляды тренера. Зал громыхал аплодисментами на каждый прыжок, что только раззадоривало. - Что с тобой, мальчик, ты убиться хочешь? – тихо спросила Анна Владимировна, вновь накидывая на тонкие плечи подопечного красную куртку сборной. Ярик молчал, втискивая руки в рукава, и это было ответом. - Нормально все будет с твоим Казьминым, не психуй, а вот если ты сейчас будешь так же лбом об лед долбиться, то я тебя тоже сниму. По медицинским. Скажу, что на всю голову больной, - она наставительно тыкала тонким пальчиком ему в грудь почти после каждого слова. - Да не мой он, Анна Владимировна, ну сколько же можно! - устало выдохнул Ярик, невидящим взглядом смотря куда-то за ее плечо, на лед. На льду уже откатывал японец, под столь любимую ими слезливую скрипку. - Твой или не твой – это вы сами разберетесь. Потом. А сейчас вся страна на тебя смотрит, мальчик, весь мир тебе под кожу залезть хочет и покопаться там, нутро наружу вывернуть. У тебя же на лице написано, как тебе плохо, - слова, сказанные спокойным ровным голосом, били без промаха. Ярик почувствовал подкатывающую тошноту и разозлился еще сильнее, сам не зная на что именно злится. Американец посыпался, сорвав почти все прыжки. - Понял-принял, Анна Владимировна, - белозубо улыбнулся Ярик и двинулся на выход. С первых же нот становится понятно, что ничерта он не понял и не принял. Анна Владимировна устало выдыхает и на секунду прикрывает глаза. Этот мальчик из нее душу раскаленными клещами тянет, впрочем, отдавая взамен гораздо больше. Ярик разгорается с каждым звуком все сильнее, не комета – полноценный апокалипсис ростом метр семьдесят. Спасайся кто может. «Смотри же на меня, Сашка! Вот он я, такой прекрасный и бессмысленный. Без тебя ведь смысла нет во всем этом представлении» Выжигает легкие четверным сальховом, руки распахивает на выезде, будто весь мир обнять хочет, укрыть собой от себя же самого, потому что следующим же вращением раскаляется докрасна. В каскад сам себя швыряет – по другому и не сказать. Все еще злится, злость вымещая катанием, и быстрые жесты руками получаются слишком уж резкими и будто даже нервическими. Это должно было быть достойное завершение сезона, а теперь он здесь один – даже если запорет сейчас оставшиеся элементы, запас в четырнадцать баллов позволяет рассчитывать на победу. Мир вокруг кружится с бешеной скоростью. Его тащит, тянет за собой, и он летит, коньками высекая искры. На финальной дорожке слегка не поспевает за музыкой, задыхаясь, так что на колено падает буквально в последние доли секунды. Бум. И выживших не осталось.