тысяча солнц

      слабо поблёскивает в утренних сумерках снег — не успевший растаять, одиноко он греет голые ветви деревьев. ещё совсем боязливо трогают лучи солнца озябший горизонт, робко расползаются кромкой света вдоль пустоши и прозрачными линиями ложатся на землю. воздух нежной прохладой к коже ластится, шуршит в складках одежды и пробегает мурашками вдоль позвоночника снизу вверх: не спасает ни свитер, ни многолетняя выдержка. под ногами похрустывает покрытая инеем дорога.       тонкие плечи несдержанно вздрагивают, сгоняя холод с костей. сколько они уже в пути — два, три дня? было бы в них чуть больше сна под тёплой крышей, быть может, хаку и не сбился бы так бессовестно. внутри черепной коробки, прямо как и снаружи, гуляет ветер — временами задевает паутину мыслей, рвёт тонкие нити всякими глупостями и воет. протяжно, но смиренно. как старая железная калитка в забытом всеми дворе.       лес остался далеко позади, и укрыться от февральского холода негде. «паршиво, — думается забузе, — но ничего не поделаешь». ему и самому порядком досталось, но всё-таки волнует не это. он и сам не знает, почему всё кидает украдкой короткие взгляды через плечо. убедиться, что мальчишка не сбежал никуда, что он всё ещё здесь? глупость какая. он всегда здесь — вот уже сколько лет. следует по пятам бесшумно, идеальный спутник и безупречное оружие.       на разговоры нет ни желания, ни сил, когда безлюдная пустошь сменяется не менее безлюдной тропой вдоль полей. многие из них уже совсем заросли, скрыв буйством природы отпечаток человека. со временем всё чаще начинают мелькать отдельные поляны с пёстрыми созвездиями полевых цветов. всё ближе заветная деревня, в которой они наконец-то смогут отдохнуть — снимут, быть может, одну комнату на двоих, поужинают в столовой и наконец-то позволят себе нормальный семичасовой сон. да, это было бы хорошо. демон скрытого тумана прикрывает веки, погружаясь в приятные мысли.       и всё же побыть ему там долго не удаётся. — забуза-сан, — зовёт его мягкий голос из-за спины. — давайте остановимся.       момочи замедляет шаг, смотрит с вопросом сверху вниз — пристально, прямиком в знакомые карие глаза, — и впрямь останавливается. спутник его отводит взгляд почти виновато, но на губах едва заметно играет робкая улыбка. ветер неторопливо развевает тёмные пряди волос, путая их в утреннем тумане. — здесь столько цветов.. никогда не видел так много.       и правда: в изумрудной траве часто-часто раскинулась тысяча маленьких солнц, каплями росы поблёскивающих в лучах первого светила. забуза кидает короткое «ладно», и привычной раздражённости в его голосе куда больше, чем он на самом деле чувствует.       юки это знает. улыбается смелее, почти как ребёнок, и шагает в центр поляны. травинки влагой щекочут ноги — почти неприятно, если обратить внимание, но ему сейчас не до этого. хаку устраивается прямо на земле, аккуратно срывая жёлтые бутоны, и глядит на них до того завороженно, что, кажется, ещё немного — и звёздочки в глазах засияют. «как незрело» — думает забуза и садится рядом.       бледные пальцы путаются в стеблях, мелкой дрожью оглаживают мягкие лепестки и покрасневшими подушечками сплетают с десяток цветов в венок. в холодном воздухе легонько тянет сладостью — ненавязчиво, почти щекотно, но так, что хочется вдохнуть снова. а затем ещё раз, и ещё, и ещё...       забуза жуёт травинку и смотрит на небо, оперевшись на руки за спиной. хочется дремать. да и небо тоже, видимо, не в лучшем расположении духа сегодня — серое и хмурое, с изредка проплывающими обрывками бледно-сиреневых облаков, даже солнечному свету оно не позволяет раскрасить свои чертоги. совсем не по-весеннему.       но им не привыкать.       да и не зря ведь, в конце концов, мечник всё ловит чужие взгляды украдкой. лениво закрывает глаза, делает вид, что не заметил, а в голове так и звенит невысказанное «глядите, какую глупость я делаю, забуза-сан. вам нравится?» — вам нравится? — вторит его мыслям реальность, когда цветочная корона нимбом опускается ему на голову. рассыпается золотистыми лепестками, путается в коротких волосах и словно пытается что-то выразить, да не может достучаться. — и давно ты венки плести умеешь? — отвечать вопросом на вопрос — дурной тон, забуза-сан. — уж извини, хаку, меня обучали не манерам, а кое-чему другому.       тихий смешок слетает с уст юки. он подсаживается поближе, поправляет цветы на чужой голове — осторожно, но не боязливо. момочи хмыкает только. может ведь он, в конце концов, хоть на минутку расслабиться? побыть не демоном, а обычным человеком?       в их молчании тонет рассвет, первым бледным теплом очерчивающий два профиля. где-то вдалеке вскрикивает птица. интересно, когда вернутся из тёплых краёв перелётные? каково вообще это — иметь место, в которое ты можешь вернуться? наверное, именно оно и называется домом. то место, в котором тебя будут ждать.       хаку опускает голову, задумываясь. будут ли его ждать где-то? будут ли помнить? ответ настолько очевиден, что становится даже немного больно. вся его жизнь — кровь на белом снегу да ледяные иглы в сердце.       но даже если он ничего не заслуживает, то станет тем, чем сможет быть полезен. инструментом, оружием, спутником — чем угодно, просто потому что... — да.       забуза поворачивается. неторопливо касается ладонью чужой щеки, пальцами ведёт вверх по вмиг порозовевшей коже («совсем мягкая»), цепляет шёлковую прядь и заботливо, ласково почти заправляет за ухо.       у хаку сердце захлёбывается — не то в восхищении, не то в нежности, стучит быстро-быстро, разгоняя кровь, и холодный чистый воздух излишне быстро пускает по телу — ещё чуть-чуть, и задохнёшься от сладости. но он молчит. стойко, скромно, позволяя лишь губам искренне дрогнуть в довольной полуулыбке с нервным выдохом.       чужая грубая ладонь скользит вниз от виска до подбородка, и, задержавшись всего на пару секунд, разрывает контакт так же безразлично, как и начинает его. — мне нравится. — глупость какая, забуза-сан.