Преобразователь

Был этот мир кромешной тьмой окутан; Да будет свет! — и вот явился Ньютон. Но сатана недолго ждал реванша — Пришел Эйнштейн — и стало все, как раньше… — А. Поуп, Дж. Сквайр

Злоупотребление физикой вредит вашему здоровью — старая шутка. В студенческие годы весь физико-математический факультет хохотал над ней, показывая языки дряхлым, дохлым гениям на портретах. Надо признать, выглядели те действительно не очень. И конечно, каждый считал себя умнее и везучее канонизированных мертвецов на порядок. Он-то возьмет от жизни всё. Не просрёт свои «полимеры»! Создаст священнокоровную Теорию Всего и будет почивать на лаврах, поёбывая аспиранток. Многое тогда казалось забавным. Многое — достижимым. Время, этот чертов пространственно-неумолимый континуум, всё расставило по своим местам. Проза жизни — сука, которая любит кататься на танке, отутюживая раздутое эго молодых дарований до костного хруста и скрипа ржавеющих шестерёнок. И никаких тебе завоеваний ближнего космоса, адронных коллайдеров, только рутина - огромная перерабатывающая людские жизни машина. И у каждой шестерёнки своё, заверенное мокрой печатью место. Оказалось, место Егора — в тесной хрущёвке на пятом этаже, где летом жарко, а зимой дует из всех щелей. Его запал, желание познавать мир и докапываться до корпускулярных взаимодействий, осели наледью тяжёлых металлов и фоновой радиацией на кафедре родного универа. Под пятой у дряхлеющего декана, который на горбу молодого ученого въехал в большую науку. Егор открыл кран. Ржавая струя воды ударила в чашу умывальника потоком отечественной несъедобной фанты. Трубы в этом доме были старше Егора лет на сорок. Подождав пока в раковине перестанет пениться оранжевая муть, мужчина принялся мыть руки. Большие узловатые ладони. Квадратные. Бледная кожа натягивалась при сгибании суставов, костяшки ходят в оплётке сухожилий. Руки костоправа или скульптора. Совершенно не интеллигентные руки. С пятнами синих чернил на указательном и большом пальцах правой, коротко остриженными ногтями. Кисть неприятно пощёлкивала, когда Егор сжимал кулак. Казалось, между пястных косточек щедро сыпанули песка. Или мелких камушков. И теперь они скрипят при движении. Рано ещё зарабатывать артрит. Егору едва исполнилось тридцать пять и он не чувствовал себя стариком. Чёрные, непослушные волосы липнут к вискам взлохмаченными, вьющимися прядями. Без подпалин седины. Он еще даже не лысеет. Хотя иногда казалось, что выдрать волосы, как спятивший попугайчик перья — неплохая сублимация застарелой злости на работе. Распрямив правую ладонь, растопырив пальцы, он поднёс кисть к лицу, глядя, как под натянутой кожей проступают синие линии кровеносных сосудов. Всё из-за дурной привычки много писать вручную. Горы тетрадей с уравнениями, формулами, нарисованными от руки графиками. Егор любит устраивать себе разминку для мозгов. Это настоящая мания. Собственные вычислительные способности, вертящиеся в голове формулы и цифры, глубинное понимание сути математики и физики — наркотик, на котором молодой учёный сидит уже второе десятилетие. Он фанатик. Вдохновенный фрик. Он подчинил всю свою жизнь одной единственной цели — поиску восхитительной суперсимметрии, суперпозициям и таинственным откровениям квантмеха. Егор следит за своим здоровьем, принимает витамины и набор микроэлементов способствующих, повышению мозговой активности. Егор бегает на длинные дистанции каждый день по утрам, и дважды в неделю ходит в тренажерку. Потому, что физические нагрузки способствуют развитию мозга. Потому, что хорошее кровоснабжение серого вещества — очень важный факт. Больше всего подающий надежды кандидат в доктора физико-математических наук боится превратиться в заплывшего жиром борова, как его научрук, профессор Карл Вениаминович, от обилия холестерина в крови не способный Теорию Вероятности от Неопределенности Гейзенберга отличить, без приписки снизу карандашиком. Но, как оказалось, кое в чем он уступал своему непосредственному начальству. В приспособленности к жизни и способности ковать железо пока оно горячо. Карл Вениаминович был дно-специалистом. На лекции к нему не ходили даже полные зануды. Но приметив, что его подопечный молодой выскочка в своей тетрадочке пописывает уравнения на весьма многообещающую тему, этот хряк быстро смекнул, что с этого можно неплохо поиметь. И поимел. Поимел Егора. Жёстко и без прелюдии. Невесело засмеявшись, перестав рассматривать свою руку, мужчина набрал холодной воды и плеснул себе в лицо. Сам виноват. Кто, в здравом уме, доказав уравнение Навье-Стокса, держит все записи в своем рабочем столе? На следующий день весь университет праздновал торжество гения над серой действительностью. Пока Егор искал, где взять денег на патент и несмело присматривался к учредительной комиссии Математического института Клэя, Карл Вениаминович успел опубликовать статью в местном научном журнале, присвоить все его расчёты и с отеческой теплотой посоветовать наивному идиоту не опускать руки. Он же молод, ещё будет и на его улице праздник. Найдет решение парочки-другой математических задач тысячелетия и будет почивать на лаврах. А сейчас — не заслужил. Мал ещё и зелен. До премии в миллион долларов ещё дорасти нужно. Да и все документы уже оформлены, а кто в них значится автором — тому и почести. Егор скептически посмотрел на своё отражение. Чуть вытянутая скуластая физиономия. В разрезе глаз и чёрных патлах угадывается тень татаро-монгольского ига, жёсткие, бледные губы, широкий рот кривится в саркастической усмешке. Волевой подбородок неплохо бы побрить. Щетина придает коже нездоровую синюшность. Под глазами тёмные круги, тонкий ровный нос счесан на переносице. После драки с деканом, его с позором уволили. Выкинули на улицу без пособия и рекомендаций. Егор вновь сунул руки под струю воды, принялся методично оттирать чернила с кожи. Он вдохнул, выдохнул. Успокоился. Почти… И пусть. У него всё равно остались его мозги и почти готовая докторская. Переедет куда-то южнее, найдет работу получше, и больше не будет таким дураком. Чёрные, словно прорисованные углём, брови сошлись к переносице, вертикальные морщины перечертили лоб. Как всегда, едва отпустив сиюминутные переживания, Егор принялся перетасовывать в мозгу формулы и цифры. Просто так. Без видимой цели. Ему нравилась схоластика и стройность чисел. Гармония причинно-следственных связей. Математика могла всё, в отличии от него самого. Неопределенность Гейзенберга, корпускулярно-волновой дуализм, всё это позволяло забыть о несовершенстве окружающей действительности. С позиции фундаментальных величин и понятий — Карла Вениаминовича попросту не существовало. Он лишь набор квантовых частиц и в одном из вариантов Вселенной его не существует. Механическими, бездумными движениями оттирая пощёлкивающую при каждом движении пальцев кисть, Егор погрузился в собственные мысли. Что-то неуловимое и важное таилось на самом дне. Призывно манило, обещало сгладить все острые углы, оправдать все невзгоды светом чистого разума, подарить нечто куда более важное, чем миллион долларов и мировое признание. Егор смотрел сквозь свои руки, пустым, немигающим взглядом. Тёмно-каряя сетчатка стремительно таяла под натиском чёрного восхода сингулярности зрачка. Ресницы подрагивали, длинные и изогнутые, совсем девчачьи. Губы, приоткрытые в возбужденно-шумном дыхании, едва заметно шевелились, проговаривая неразличимые слова. Вот оно! Откровение Гора. Аномалия. Это распространилось быстро, как чума. Разнеслось с водой по трубам. Вирусом по воздуху. Чесоткой от прикосновения, слова и даже взгляда. Неудержимый процесс изменений. Как падение домино. Геометрическая прогрессия в действии. Никто не успел ничего сделать. Никто не смог ничего понять. Сумасшествие, настоящее и осязаемое, волной прокатилось по городу. Кого-то почти не задело. Кто-то превратился в неописуемое, уродливое существо, почти потеряв человеческий облик. Вещи изменили свой вид, свойства и характер. Пространство и время перестали быть надёжными понятиями. Мир изменился. Мир стал таким, каким его видели люди. Мечты сбываются! Материя, подчинённая виденью наблюдателя. Егор зашёл в квартиру. С силой захлопнул дверь. Куски подрагивающей серой кожи цепко впились в косяки. Егор ещё помнил, как в детстве пытался выспросить у родителей, из какого животного сделали обивку их двери. Папа пошутил, мол, из кожи молодого дермантина. Теперь этот дерматин злобным цербером охранял его дверь. Видимо образ слишком глубоко въелся в подсознание. Ожил одним из первых, накладывая отпечаток детских ожиданий на материальный объект. В квантовой физике наблюдатель — часть единой системы. И один факт его наличия изменяет всё. Наблюдатель влияет на свойства измеряемого объекта самим фактом наблюдения. Бедная кошка Шредингера сохраняет свою суперпозицию только до того момента, когда в системе появится наблюдатель. За спиной Егора теперь вздымался массивный горб. Он неспешно шевелился. Опадал и вспучивался комковатыми буграми, мешал спокойно двигаться. Спутанные чёрные волосы, отросшие и неухоженные, занавешивали пол лица. Мужчина небрежным жестом зачесал их назад, пропуская между узловатых пальцев. Кисть пощёлкивала шестеренками и поршнями металлического скелета под покровом плоти. Костяшки сгибались градус за градусом, отточено и математически верно. Кожа поблескивала вольфрамовыми и молибденовыми вкраплениями на сгибах. Ему ещё повезло. Внешне он всё ещё похож на человека. Егор видел в соседней квартире женщину, сросшуюся с диваном. Оплывшее, потерявшее первичную форму, тело просочилось в обивку, пружины, старый, вонючий поролон, оплело деревянные ножки. Тётя Тамара передвигалась по квартире, стуча четырьмя копытами, кошмарным кентавром, сетуя на проклятые власти и экологию. В её жизни почти ничего не изменилось. Только пенсию перестали приносить. Ещё он видел человека-телевизора, с монитором вместо головы, и бывших бомжей-мокриц, шебуршащих возле мусорок, людей-рептилий, и пластмассовых, лишенных возраста девушек, со съёмными грудями и неподвижными лицами фарфоровых куколок. Если их перевернуть, они говорили «Мама» и раздвигали ноги. Их часто переворачивали. Еды почти не осталось. После того как один из самолетов, сбрасывающих ящики с гуманитарной помощью прям в воздухе превратился в алюминиевого дракона, поставки из внешнего мира прекратилась. Да и мир скоро перестанет существовать, в привычном понимании. Чума нового миропорядка не знала границ и не чтила законы архаичного уклада. Егор забился в угол своей бывшей спальни. Тут ему было спокойнее и уютней. Да и кровать пришлось выкинуть с балкона, когда она превратилась в плоскую, квадратно-гнездовую сороконожку, тошнотворно скрипящую и сбрасывающую с себя одеяло при любой попытке всё-таки лечь на нее и поспать. Теперь его постель — ворох китайских одеял, совершенно дохлых, истрёпанных. Он служит Егору подобием гнезда. Тут он проводит большую часть своего времени. Удивительно, но всякий хлам почти не подвергся изменениям. Вещи, которые никто не замечает, которым не придают значения, остались такими, как и раньше. Стянув с себя изношенное серое пальто, мужчина с отвращением отбросил его. Расправил плечи. За спиной со скрежетом и чавканьем колыхался горб. Он живет своей жизнью. Эта огромная, уродливая опухоль. Или что оно там такое? Егор начал меняться первым. Наверное, ещё до того как вывел свое Уравнение Всего. Подспудное желание доказать, что внутреннее содержимое важнее внешнего, что интеллект способен преступить любые границы, всегда сидело в нем отравленной занозой. Мечты сбываются… Металлический, каркающий смех разнёсся по квартире, рикошетя серебряным перезвоном эхо от стен. Лицо Егора, подсвеченное изнутри багровым и синим сиянием оптоволокна, теперь казалось кибернетической иконой. Правильные, красивые черты, ровный профиль, аскетически впалые щеки. Высокие острые скулы, отлитые из металла, покрытые бледной, матовой кожей. Глаза, раскосые и чёрные, в предвечном мраке которых вспыхивают и гаснут целые галактики огней. Пристроившись в углу так, чтобы горб не мешал, он, запрокинув голову, уставился в потолок. С новыми глазами Егор мог не переживать о том, что перекрытие заступает обзор. Его сетчатки, сменяющие друг друга, подвижный, кристаллический хрусталик, огромная проводимость зрительного нерва дарили невероятный спектр возможностей. Егор видел фотоны. Волны гравитации и тепла. Видел безумно далекие звезды, и ничтожно малые частицы. Видел саму физику, обнаженную, словно дорогая куртизанка. Теперь его любимым занятием было сидеть в углу и наблюдать за миром. Пока мозг, кристаллический, квантовый суперкомпьютер, постоянно пребывал в работе. Егор не спал и почти не ел. Его тело научилось оптимизировать процессы. Извлекать энергию из воздуха и батрачить фотосинтезом, на время покрывая все открытые участки кожи хлорофиллосодержащим слоем клеток. Вытянув длинные, ровные ноги, мужчина попытался забыть о том, что видел в эту свою вылазку. Город, населенный монстрами. И таким он был всегда. Просто теперь внешность монстров соответствует их внутреннему содержанию. Соседский паренёк, с первого этажа. Егор помнил его ещё школьником со смешными медными вихрями. Сложно не заметить кого-то настолько яркого, солнечного. Теперь он щеголял волосами из пламени и когтями, длинной в мужскую ладонь. Он наткнулся на этот живой факел, когда искал еду. В разграбленном супермаркете тройка бывших качков, ставших похожими на резиновых пупсов с гиперболизированной мускулатурой, пытались зажать пацана в угол. Егор даже попытался вмешаться, помочь. Но успел сказать только «Эй вы!». Этот мистер Горячая Голова уложил всех троих за пару минут. Одному вскрыв глотку когтями, двух других просто поджарил, даже не прикоснувшись к ним. Парень — огонь. Теперь в этой фразе наконец-то появился смысл. Егор стоял и смотрел как рыжеволосый, полыхая алым воплощением Гелиоса, осторожно пятится от него, отходя к пожарному выходу из гипера. По городу ходили мутанты, люди-звери и сектанты-зомби. Христиане превращали воду в вино, а ясновидящие наконец-то что-то ясно увидели. Машины превратились в жуков или холеных огромных собак. Иногда попадались трансформеры. Чаще всего Бамблби. Человеческое сознание многогранно и уродливо. Очень редко оно создавало что-то хорошее. Маленькие дети в большинстве случаев стали паразитами, клещами, личинками и головастиками, отдаленно напоминая маленького человечка, норовя присосаться к родителям. Далеко не все были готовы кормить свое потомство кровью и плотью. Многие мальцы остались на произвол судьбы или были спущены в унитаз. Унитазы… Да. Теперь с ними приходилось быть осторожными. В некоторых квартирах особо злостные особи поглощали целые семьи. Ещё из них могли выползти крысы, змеи и крокодилы. Флер человеческих суждений, фантазий и мнений изменил природу окружающей действительности. И это распространялось, стоило измененному объекту соприкоснуться с архаичным. Или разумному носителю увидеть не измененное пространство. Наблюдатель меняет свойства наблюдаемого. Простая привычная идиома, возведенная в абсолют. Мир стал честнее. Егор смотрел в потолок. Наэлектризованные волосы шевелились, чёрными щупальцами расползались по стене, в которую упирался титановый затылок. Чуть раскосые, всевидящие глаза искали что-то в вышине. На увитой мышцами шее нервно дёрнулся кадык. Егор ждал. Зачинщик и первопричина катастрофы. Странная частица. Экзотическое излучение. Транзистор. Антенна. Космогенный, хтонический глюк. Апостол нового миропорядка. Антихрист, прозревший квантовое откровение. Егор превратился в автомат для вычисления. Его мощности давно оставили позади все построенные человечеством суперкомпьютеры вместе взятые. Он предвидел то, что должно было сейчас произойти. Внешний мир, не сумев сдержать аномалию, полный демонов Максвелла Ад, так или иначе, прибегнет к своей излюбленной мере. Массовое убийство. Конечно. Любимое человеческое развлечение. Взорвать их всех к чертям собачьим. Выжечь ядерным холокостом опасную заразу с лица земли. Толстосумы и власть имущие ни в коем случае не захотят приводить в соответствие свою внутреннюю суть и внешнюю оболочку. Конечно же, всё во благо. С высокой целью и скорбными минами. Потом по всем убитым напишут душещипательную эпитафию. И поймут, что крайняя мера ничего не дала. Но он, и все жители города этого уже не узнают. Егор смотрел сквозь потолок. В его зрачках разворачивали сияющие рукава галактики. На самом горизонте видимого небосвода показалась точка, насыщенная радиацией. Она летела очень быстро и очень высоко. В стратосфере. Там, где теоретически невозможен контакт с заражённой материей или жителями изменённого региона. Но практика как всегда сложней голой теории. Растянув губы в улыбке, обнажая белые мелкие зубы, Егор попытался представить, что сейчас чувствует пилот. В кого он превратится, когда приземлится на базе? Дотянет ли самолет в своем нынешнем виде до аэродрома? Вполне может. Наверное… Современные ядерные бомбардировщики летают на сверхзвуковой. Сверхбыстрые вестники смерти. Но вот бомба, даже изменившись, останется чем-то, невероятно смертоносным в понимании людей. Самым смертоносным на планете. Оно точно им тут не нужно. Ни в каком виде. Егор сосредоточился на капсуле смерти. Его мозг, квант за квантом, принялся измерять и протоколировать устройство бомбы, её внешний вид, размеры, составляющие, атомную структуру. Всё, что можно было измерить. Принцип Неопределенности Гейзенберга гласит, если удастся с нулевой погрешностью определить одну из измеряемых величин, неопределённость другой величины будет равняться бесконечности. Улыбаясь своему потолку, Егор вычислял точные физические параметры каждого кванта бомбы, каждого атома и электрона. И когда вычисления были окончены, угроза его миру телепортировалась в открытый космос, за парсеки от земли, в любую неизвестную точку во Вселенной. Потому что скорость движения и координаты бомбы были абсолютно неизвестны, неопределимы и степень их неопределимости стремилась к бесконечности. А значит, чтобы сохранить эту неопределенность, бомба покинула поле зрения наблюдателя. Мгновенно. Прелести математики. Бомбардировщик сделал растерянный вираж в разреженном воздухе стратосферы и улетел прочь. Егор провожал его взглядом, всё также сумрачно улыбаясь. Теперь это его маленький вестник нового миропорядка. Даже если его собьют при попытке посадки, каждый кусочек обшивки, ошметки тела пилота, выгоревшая электроника и даже дым, от термического распада горючих частей самолета, станут катализаторами нового очага изменений. Мир станет честнее. Каждый станет тем, кем он должен быть. Горб за спиной Егора вспух и треснул, словно перегревшийся шланг на трассе высокого давления. Наконец-то вскрылся гнойник, в котором зрели они! Из обвисших обрывков кожи, потёков лимфы, поверх оголившихся мышц спины, медленно распрямлялись крылья. Металлические тонкие кости, в оплётке мышц и светящихся оптоволоконных нервов, бледная, нежная кожа. Пластины полупрозрачных, голографически-перламутровых перьев с бумажным шорохом разворачивались. Медленно. Торжественно. Егор сгорбился в своем гнезде, хватая ртом воздух и дрожа всем телом. Крылья вздрагивали вместе с ним, улавливая на ещё мягкое оперение отблески закатного солнца. Новый мир, чудовищный и прекрасный в своей фантасмагорической откровенности засыпал на остове поглощенного анархией города. Из хаоса вероятностей рождалось нечто новое. В муках и крови. Как и положено. Царапая ногтями пахнущие формальдегидом китайские одеяла, Егор скрежетал зубами. Даже сейчас он верил, что человечество перешагнет через период спонтанных изменений и достигнет высот, до которых архаичному миру было не допрыгнуть. А в этой измененной реальности, которую он им всем подарил, вера — физическая величина. И она способна открыть человечеству двери в любое пространство, будь то далекий космос, или десятое измерение. Главное не уничтожить друг друга, пока волна изменений сделает виток вокруг Земли. Звонок в дверь прозвучал как колокол. До клыкастого привратника, челюстями вцепившегося в откосы, крылатый почти полз, чувствуя в этом крестовом походе что-то не менее важное, чем в телепортации ядерного сердца бомбардировщика. Погладил серебристой ладонью кожу двери, та под прикосновением вздрогнула, позволила нажать на ручку. На его пороге мялся, чадя шевелюрой человек-факел, протягивая Егору кристаллический, темно-вишневый гранат. — Привет, я подумал, ты, наверное, голоден…