О тех, кто сжигает мосты.

Мерклый свет пробирается в комнату, холодными утренними лучами обжигая оголенные ключицы и шею, – Николай отводит взгляд, в последний раз оглянув стройное тело Сигмы, умиротворенно заснувшего рядом, поднимается с покрывала и в неприятной нервозности кусает губы, стараясь отыскать в полутьме собственную одежду, хаотично разбросанную по комнате очередного престижного отеля. В голове все еще напоминает о себе легкое, пульсирующее опьянение, что изрядно усложняет задачу поисков, а дрожащие руки едва ли справляются с застежками на рубашке; Николай глубоко вдыхает, и, черт возьми, помещение до сих пор пропитано сексом, – то ли он сходит с ума от настойчивых, ярких картинок в сознании, то ли они действительно перестарались; кожа хранит отпечатки решительных прикосновений и глубоких поцелуев; Гоголь смотрит на часы и, боже, в пять долбанных утра он давным-давно должен был быть дома. Там, где его по-настоящему ждут. – Я тебя ненавижу, – раздается вдруг в трепетной тишине, и Гоголь вздрагивает всем телом; Сигма открывает глаза, садится на кровати и начинает кутаться в одеяло, скрывая собственную наготу; его серенево-серебристые волосы переливаются в раннем солнце, беспорядочно спадая на хрупкие плечи, и Сигма, бесспорно, невероятно красив, – он бы стал идеальной музой любому отчаянному художнику или писателю, но Николай, очевидно, совсем не имеет к ним отношения. – Почему? – только и спрашивает он, зная, что ответ ему, в общем-то, и не особо интересен; он запретила себе привязываться к этому парню уже очень давно, похоронив какие-либо чувства ниже всех существующих морских глубин и впадин. – С каждым разом тебя отпускать все больнее, – с горечью отвечает Сигма, словно слова хранятся в нем уже несколько лет, никак не найдя фатального повода вырваться наружу. Гоголь молчит. У них в безупречном избытке недосказанности, наигранности и сладостной, приемлемой фальши: они отдаются друг другу без каких-либо намерений и ожиданий, и обеих подобное вполне устраивает, – Сигме же, как обычно, свойственно все испортить. Сигма перебирается ближе, оказываясь у края кровати, и смотрит теперь на Николая снизу вверх: Гоголь внимательно изучает его лицо, красные щеки и длинные густые ресницы, пронзительно и как впервые; Сигма кажется застенчивым и смущенным, но тянется к Гоголю, приподнявшись на коленках и отпустив одеяло, – они тут же оказываются наравне, и губы Сигмы замирают в миллиметрах от его собственных; Николай наконец отвечает, ощущая, как несвойственно сбивается голос: – Ты обещал, что не полюбишь меня. Сигма прикрывает глаза, едва дышит и отзывается глухо, надломлено и почти с безысходностью: – Я помню. Николай отчего-то чувствует себя обделенным, скованным в движениях и невозможности отвернуться; Сигма резко выдыхает, и Николай практически ощущает его волнение, зафиксированное в воздухе горячим и сухим металлом, пронизывающее артерии и вклинивающееся в виски болезненными покалываниями. И Сигма продолжает. – Но ты позволил. Ты позволил мне касаться тебя, целовать, говорить все те сумасшедшие вещи, ты позволил быть с тобой, – Сигма шепчет, окончательно переступая нетронутую прежде границу: – Ты позволил мне полюбить. У меня не было выбора. Взгляд у Сигмы стальной, четкий и искренний, и он прожигает Гоголя насквозь всего несколько секунд, а потом Сигма снова опускается, бессильно падает на простыни, и вместе с ним падают все его стены, ломаются о глухие всхлипы и шумные вздохи. Сердце Николая ошалело бьется. – Ты не можешь дать мне то, что у меня есть с ним, Сигма, – из последних сил бесцветно говорит он, поддаваясь желанию и ласково касаясь шелковых прядей, а затем проводя подушечками пальцев у Сигминого подбородка. – Ты знаешь это. Конечно, он знает, – думает Николай, ведь Сигма не глупый и понимает, что не имеет права на что-либо рассчитывать и надеяться. Между ними никогда не было жестоких иллюзий. Но почему тогда сейчас Сигма непривычно слаб? – Не уходи, – просит Сигма, опять цепляясь за одеяло, и Гоголь отчетливо различает мурашки на его коже. – Хоть раз. Останься со мной, – он избегает смотреть на Николая, потому что еле не плачет. Сигме, наверное, стыдно. – Мне есть, к кому возвращаться, – перечит Гоголь, присаживаясь около Сигмы и аккуратно целуя его в плечо. – Я не виноват, что ты один. От его реплики Сигму овладевает дрожь, и он отодвигается, прячется за волосами и быстро укладывается на подушку. – Хорошо. Иди, – сухо и безжизненно произносит он, словно Гоголь искоренил в ней каждую эмоцию и желание. Сигма разыгрывает трагедию, и Николай не может ошибаться: в этом весь, мать его, Сигма; Гоголь встает, забирает сумку со стула и дергает ручку двери, – комната озаряется тусклым освещением из холла. – Мы скоро увидимся. Напишешь, как обычно, – Николай не ждет, пока Сигма что-то скажет, просто оставляет его тет-а-тет с зябким сквозняком и одиночеством. Гоголь поступает правильно. И плевать, что он чувствует, как крошится позвоночник совсем не от физической боли.