Спустя годы

Ремус Люпин любил писать. Ему нравилось видоизменять свой почерк, делать наклон, какой обычно бывает у левшей, писать размашисто или убористо, нарочито непонятно или чуть ли не печатными буквами, мельчить или не жалеть бумаги. Ему доставлял удовольствие сам процесс, когда из-под пера (а именно оно было предпочтительнее дома из-за эстетичности, но даже имея около шести наконечников разной толщины, всегда выбор падал на совсем старое, из семидесятых годов, так как оно почти не сажало кляксы) выходят чаще всего аккуратные, но порой и небрежные буквы. Выводить каждую чёрточку в слове, уже заранее обдуманном. Рассказать о том, как маму успокаивает мытьё посуды, как душно на улице, как заело окно, не открываясь до конца, как спокойно сидеть у папиной могилы, как скрипят качели у пруда, которые находятся довольно далеко, но всё равно кажется, что ты слышишь этот скрежет, как птицы свили гнездо в крыше? Лунатик не видел в этом смысла. Кому это вообще нужно знать в конце августа, когда пора собирать чемоданы, складывая вещи. Поэтому он любил переписывать любимые стихотворения или понравившиеся цитаты, находя в этом свой собственный метод расслабления. Но юноша желал делиться такими частями своей жизни, ведь если он забудет, то кто-то обязательно будет помнить хоть одну деталь. Даже спустя годы. А парню вовсе не хотелось лишиться всего, что имело хоть незначительный смысл, пока ему шестнадцать, и он прибавляет новое предложение в отдельный тонкий блокнот, хранящийся под кроватью, подальше от чужих глаз: «наверное, это слишком глупо, но в шестнадцать мне всё кажется действительно не настолько плохим, как я видел это раньше. То есть нет, ничего не поменялось, мой День рождения был почти полгода назад, но когда я вспоминаю свой возраст, то это довольно романтично? Не знаю, почему. Возможно, мне стоит читать меньше подростковых глупых романов, где главные герои утверждают, что слаще юности ничего нет». Потом он почесал за ухом, прислушался к тому, что происходит на первом этаже, поближе подвинул чернильницу и задумчиво добавил: «А ещё я не хочу оставлять маму совсем одну». Именно на этих листах запечатлены все атмосферные факты, замечаемые внимательным глазом, острым слухом, обонянием, осязанием. Всё то, что запечатлело это лето в пробирках памяти, перенеслось на страницы, образуя то, что не имело особого смысла, если его искать. Стоит попытаться почувствовать. В тот день, когда Мародёры, прозванные так из-за случайно оброненного Филчем проклятия, когда они в очередной что-то натворили в интернате Хогвартс, это само собой приобрело приелось, а потом к нему добавились и прозвища, основанные на похожих животных; Лунатик стал Лунатиком из-за заметно бледнеющей кожи во время сна, и он без понятия, каким образом ребята это узнали. Так вот, в тот самый день, когда Мародёры встретились, а это была запланированный совместный поход за покупками к школе, Ремус обратил внимание на Сириуса больше, чем стоило бы. Конечно, Люпину затруднительно добираться из загородного дома, да и ему хотелось отдохнуть от общества, поэтому они не виделись больше полутора месяца. И за это время он изменился больше всех, конечно, ведь ему в ноябре исполняется уже целых семнадцать лет, Блэк заметно вытянулся, хоть до сих пор чуть-чуть не дорос до Муни, год назад обогнавшем всех чуть ли не на две головы, тело стало худее, на лице выступили острые скулы, новая татуировка в виде половины луны в окружении звёзд на сгибе локтя, а волосы наконец отросли до лопаток. Эти небольшие изменения произвели огромное впечатление, которое оказалось трудно скрыть. Но Бродяга лишь очаровательно улыбался, замечая частые взгляды на себе, делая тем только хуже. И главная проблема в том, что Сириус — без лоснящихся локонов, выпрямившихся благодаря брекетам зубов, накрашенных ногтей, подведённых глаз и запаха яблочного шампуня — ему нравился. Нравился даже в потрёпанной одежде, с грязной головой, немного припухшим лицом, только что вставший. Нравился до того, как он начал приводить себя в порядок каждое утро. Нравился ещё в тот период, когда просыпался за три минуты за урока, чтоб быстро накинуть одежду и добежать до нужного кабинета. Нравился без всех этих браслетов на запястьях, хоть они и делали его гораздо горячее. Нравился не из-за внешности, а за проявляемую доброту и заботу, за самые интересные беседы, лучшие шутки и заразительный смех. Нравился с четырнадцати лет. Нравился. И не стоит говорить, что это отчасти ложь, которой Лунатик безнадёжно питал себя все эти годы. Блэк ему не просто нравился. Он в него неотвратимо влюблён. Как раз наблюдение за его повадками, руками, манерой речи в тот жаркий день помогло это понять. И словно ничего не поменялось, словно всё так и было. И это чертовски верно, но почему-то не легче. Поэтому когда Ремус закрывает блокнот с уже просохшими чернилами, то ему в голову приходит мысль, кажущаяся глупой, милой, наивной, пугающей, тревожной и смелой одновременно. Он хочет отдать его, как и собирался сделать когда-нибудь, развеяв написанные строчки, именно Бродяге. И никому другому. Потому что знает — он никому не расскажет, сохранит, не будет смеяться, как-нибудь отреагирует, сорвав с себя маску самого популярного мальчика школы, хулигана и придурка, положит ему руку на колено, отмечая ногтем момент на странице, улыбнётся и упрётся спиной в стену, закинув голову. А потом расскажет о чём-нибудь отвлечённом, например, какое миссис Поттер сделала вкусное клубничное желе четвёртого июля, Люпин отметит это в своей памяти и свяжет со своей маленькой летней историей, поощрительно и важно кивнув. И они выйдут на выходных в Хогсмид, достав там запечёные яблоки в карамели — главное осеннее лакомство, выпьют по сливочному пиву и проживут всю остальную жизнь счастливо, только потому, что Лунатик решился вскрыть часть своей души, заложенной в незатейливых буквах. Парень подходит к маме и передаёт конверт, чтоб она отправила его в следующий раз, когда будет в городе, нервно кусая губы. * * * Он улыбается ему на автобусной платформе так же искренне, как и несколько дней назад, а потом снова опускает голову, быстро печатая в телефоне. И на этом всё. Ни одного слова, движения. Просто знак знакомых людей, подтверждающий то, что они помнят друг друга. В груди слабо защемило, но ничего, пройдёт, как и Сириус скажет несколько самых ожидаемых слов. Наверняка, когда они останутся наедине, а сейчас просто нет настроения. Только вот в самый подходящий момент, спустя некоторое время, главным ответом всё равно остаётся унылое молчание. Блэк не может перестать писать сообщения, смущённо улыбаясь в экран. И Ремус окончательно унывает, проклиная себя за то, что вообще мог на что-то надеяться. Рассказать какой-то бред, влюбиться в человека, ожидая ответной реакции, о необходимости которой он никак узнать не может. Ему больно, обидно, но исключительно его вина: в пустых надеждах, эгоизме и беспочвенных мечтах, ни к чему не ведущих. Главная проблема его состояла в том, что он слишком любит жить в фантазиях, а не реальном мире. Они гораздо удобнее, симпатичнее, лучше. Люпин весь вечер сидит на плоском участке крыше, оборудованном под площадку для Астрономии. На душе запредельно много гирь, они не хотят исчезать и развеиваться серебристой дымкой. Ему не нравится чувствовать любовь, особенно такую глупую, ибо кажется она ему совершенно точно глупой, как будто именно сейчас оказывается в ванильной подростковой книжке, где главный герой утверждает, что слаще юности ничего нет. Воздух кажется колючим, морозным и пятничным, то есть это означает, что сидеть здесь можно хоть всю ночь, утро, жизнь. Он хочет остаться в одиночестве, обдумывая, действительно ли чувства имеют место быть, или же это лишь простая выдумка, чтоб было не так скучно. «Где ты?» Это сообщение разрывает ночной покой в час ночи, когда на щеках уже давно высохли слёзы и всё внимание перетянули на себя звёзды. Удивительно: люди разные, а небо для них одно. Он нигде, посреди космоса, пространства, там, где разум теряется, рассыпается на атомы, «Пожалуйста, возвращайся», посреди ничего, уставившись на неизвестную яркую звезду, носящую имя Сириус. Лунатику шестнадцать, всё вокруг превращается в пыль, он хочет почувствовать себя важным и не брошенным. Когда он заходит в спальню, то абсолютно все пологи задёрнуты и доносится тихое сопение. * * * Следующий день начинается с отвратительной боли в горле и тошноты, но на лбу неприятная липкая мокрая тряпка. Ремус с трудом открывает глаза, с удивлением обнаруживая перед собой лицо Блэка, слишком близко. — Ты в курсе, что у тебя на носу из веснушек созвездие Большого пса? — хитро ухмыляется он, но смотрит с нежностью. Люпин хочет сказать, что от Падса пахнет тёплым смехом. — Мы уже позвали к тебе мадам Помфри, потому что у тебя началась лихорадка во сне, — серьёзно заявил Бродяга, не напуская, а действительно переживая. — Сказала, что тебя продуло, сбила температуру. Обойдёшься простудой, — он пожал плечами, поджав губы. — А остальные? — Джим уже начал тренировки по футболу, все там, — Сириус ловит вопросительный взгляд и улыбается: — Я ушёл из команды. Говорит что-то про то, что устал тупо бегать и пинать мяч, это уже потеряло всякий интерес, изначально вообще заставил пройти пробы Сохатый, а потом уже как-то вошло в привычку, и... Лунатик не слушал. Он смотрел так внимательно, как мог, во все глаза, запоминая каждое движение, мгновение, когда Блэк близко, чувствуется в воздухе его дыхание, а потом оно прячется за шторами, исчезает в кружевах. Ему кажется, что он видит даже то, чего не может видеть. — Может, хочешь чего-нибудь? Сказали, что у тебя постельный режим, — довольно щурится, немного сморщив нос, как только прерывает свою болтовню, конца которой, казалось, не было. — Почитай мне. Ремус не знает, зачем просит об этом, зачем вообще открывал свой рот, но тем не менее, это оказывается именно то, что он произносит. Блэк тоже опешил, но спустя мгновение его улыбка стала ещё шире. Он бесцеремонно ложится рядом на кровать, заставляя потесниться и делает задумчивое лицо. Люпин боится надеяться, боится неровно дышать, боится бояться. Но желает прижаться как можно крепче, никогда не отпускать, замереть в моменте. Присутствует уверенность, что все волшебники могут останавливать время. И парень никогда в жизни так сильно не мечтал стать волшебником. «Пожалуйста, слышишь?». — Я люблю ходить кругами, пока никто не видит. Обычно я это делаю у кухонного стола, потому что нигде больше нет места. Или на улице, если не смотрят соседи. Ведь покажется странным, да? Но иногда не могу себя остановить, всё вышагивая, но так, чтоб не наступить на плиточный шов, — Бродяга говорит тихо и вкрадчиво, а у Лунатика перехватывает дыхание. Он понимает, откуда взяты цитаты. — Или мне нравится выходить в лес в жаркий день, там всегда немного прохладнее, а ещё виднеется овраг, в котором местные дети в пасмурную погоду ловят лягушек. Мне они не нравятся. Ни дети, ни лягушки. — Сириус, — тихо зовёт Рем с широко распахнутыми глазами. Ему кажется, что снова начала подниматься температура, потому что в глазах потемнело. — Я просто слишком много перечитывал некоторые пункты. Знаешь, мне кажется, что я тогда влюбился в тебя заново, — он неслышно посмеивается с сияющими нотками искренности. Он не лжёт, а говорит то, что думает, как и всегда. Люпин закрывает глаза, сползает на подушках и болезненно мычит, не переваривая сказанное, но глубоко надеясь, что это не отвратительная шутка. * * * На его губах всё ещё запечатлён поцелуй двухгодовалой давности. Их первый произошёл тогда же, когда и первое нелепое признание Блэка. Оно действительно настолько нелепое, что спустя пару часов после этого, Бродяга, крепко обнимая своего уже парня, неожиданно начал громко смеяться, чем напугал Лунатика. Они оба не понимали, как всё произошло, как они смогли взаимно влюбиться и не убить друг друга спустя три дня отношений. «Тебе обязательно нужно было поцеловать меня, когда я заболел?». «Это было предопределено, когда в четвёртом классе я сдавал тест при поступлении на тип личности и мне сказали, что я храбрый и благородный, отправив на Гриффиндор». «Ты в курсе, что это самая большая ложь в твоей жизни?». Они улыбались и целовали друг друга в щёки: «Ты просто катастрофа» — «Знаю, давай встречаться?». От Блэка пахло яблоками, губы у него грубоватые, волосы тоже жёсткие, но блестящие, он любит карамельные леденцы и конфеты с ликёром, хотя обычно алкоголь он оттуда выливает в раковину. От Ремуса пахнет корицей, губы у него нежные, волосы мягкие и всегда в беспорядке, он любит шоколадные кексы и банановую жевачку. Вместе они смотрят мини-сериалы, скачивая с пиратских сайтов, обмениваются иногда нелепыми, иногда целомудренными, иногда страстными поцелуями, часто в них сдерживая свой смех. Бродяга делится своими браслетами, красит ногти Люпину и во время урока держит его за руку. Лунатик жертвует запасом сладостей, тёплыми свитерами и своим здоровым сном. И им кажется, что они становятся самыми счастливыми людьми на всём свете, когда переплетают свои пальцы, вдыхая колючий ночной воздух. Рем действительно перестаёт читать свои глупые ванильные книжки, потому что им вовсе не кажется. И всё же, когда школа позади, они снимают квартиру и идут в один университет, а два года назад Сириус целует так, словно больше никогда этого не сделает, первый раз с того дня, как Джеймс с Лили попадают в автокатастрофу, разбиваясь насмерть. Вместе с Гарри. Люпин не помнит, как узнаёт об этом, не помнит, как видит Блэка после новости, не помнит, что делает, не помнит, как продолжает жить, не помнит. Не помнит, как его последний оставшийся любимый человек закрывает дверь за собой, не сообщая, что больше не вернётся. «Где ты?» «Пожалуйста, возвращайся» И вот сейчас он стоит перед ним, спустя время отсутствия. И просто смотрит, не говорит. Лунатик, а может, уже и не Лунатик вовсе, может, он им никогда и не был, не знает, хочет ли он слышать хоть что-то об упущенных возможностях. Никто из них не меняется, не представляя жизни друг без друга. Садятся на диван, молчат. Не помнят. Не помнят, что изменилось, как протекли годы, потонув в горе. И они играют в игру, собираясь притвориться, что ничего на самом деле не произошло, просто это оказалась командировка, отпуск, время с родственниками. Могилы Поттеров. Рядом с ними так спокойно. — Когда тебе было шестнадцать... — задумчиво начинает Бродяга. Ремус хотел делиться частями своей жизни, ведь если он забудет, то кто-то обязательно будет помнить хоть одну деталь. Даже спустя годы. — ...качели у пруда ужасно скрипели, а птицы...