milkomeda

Шисуи скребётся ногтями по бедру, и Итачи пускает его в своё сердце, как Зевс пустил Диониса. Электра накрывает их жизнь медным тазом, с обратной стороны просеребреным мириадами мелких дыр. Шисуи шепчет какие-то детские считалочки, пока пальцами высчитывает азимут Итачиного бедра и их смятой постели. Ему кажется, что Итачи похож на Артемиду, но скорее Каллисто. Что застыл на обратной стороне его век самым ярким созвездием. Что путеводной звездой выводит на север. Шисуи говорит: я на самом дне. Шисуи говорит: по этому Млечному пути я найду тебя в любой точке вселенной. И цепляется ладонью за белёсую расщелину на чужом теле. Млечный путь огромный, занимает половину бедра, мерцает мелкими порезами лунного света. Шисуи касается его губами, ведет по орбитам планет, сбивая единственную орбиту Итачи. — Тачи. Звёзды бьют под кожу электрическими разрядами, Итачи никогда не думал, что им понадобится дефибриллятор. Шисуи смеётся, глядит в глаза полумесяцем, скалит клыки абсолютом нежности. У Итачи шрамы на теле перекрывают кружевом шрамы на душе, чернота в глазах заливает нефтью бледный горизонт будущего. У Итачи мириады проблем, держащихся на предрассветном небе весь день, определяющих его натальную карту. Шисуи крепко сжимает его руку и она болит астероидными столкновениями металла. На космической станции кто-то один из двоих людей предатель, и Итачи уверен, что он сам. Любит-не любит на ромашке видоизменяется лепестками невесты на тазобедренной, Шисуи гадает на «любит», получая только бесконечное «нет». Несовершенство тела дублирует несовершенство мысли, и Итачи клянётся: больше тренировок. Больше сражений. Больше шрамов, чтобы у Шисуи наконец-то сошлась шарада. Потому что каждое его нечётное касание значит больше, чем тысячи тысяч слов. Верхушка Конохи начинает ёрзать в своих кроватях, когда Шисуи зеркалит каждый второй Итачин выдох. Когда навсегда переплетает Млечный путь и Андромеду одним движением руки. Когда не касаясь рисует на его щеках занимающийся далеко за лесом рассвет. Третий кривит губы и молча завидует, пьёт горький кофе, пока в комнате на окраине деревни вся астрофизическая вселенная сжимается до размеров Большого взрыва и снова рассыпается мелким сахарным дождём.