Не я Иуда

«Дитя, я пленился твоей красотой: Неволей иль волей, а будешь ты мой». — «Родимый, лесной царь нас хочет догнать; Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».

Холодно. Что впереди — страшно. Что позади — уже не ведаешь, думаешь только, тяжело и глубо́ко, но оборачиваешься без страха. Не страшно это всё. Тоскливо. В уши вливается озверелый ветер, свистит пуще татар на заре, уши мёрзнут и колеют, пальцы немеют на узде с силой страшной. Плохо. Скакать вёрст вперёд ещё около сотни. Прижимаешь шапку к макушке — как получилось? Пальцы, мех сжавшие, помнят отцовский кафтан. Знаешь ты всё, как получилось. Не знаешь, где вы сейчас, как тебя ведут, знаешь только — куда, да и то пособляет не сильно. Воск жжёт руку. Горячо. Льнёшь. Под весом твоим он и не дышит, кажется, совсем, едва только вдыхает. — Ужели отца своего губишь? Смотришь яростно и с жалостью, грудки не пускаешь, пальцы сжимаешь крепче, губы смыкаешь и шипишь. — Не мил ты царю, отче, в опалу попал за злодеяния свои. Сам ты это знаешь. Отец и не слышит, кажется, вовсе, а ведь понимает. По глазам его это видишь. Царь говорит, что очи у тебя точно отцовы. — Забыл ты, Федя с кем головы рубил, с кем кровь проливал, она на двоих у нас одна — понимаешь ты это? Звереешь, точно медведь, рожон завидевший, трясёшь его, слабого, что есть мочи. — Да еже ли б ты знал! Ежели б!.. Молчи... — И моей кровью не отмоешь грехи свои — ой, не отмоешь, Федюша, и царь тебя не спасёт. И он злится тоже, отец цепляется за руки, да вот только ухватиться не может — духу ему не даёшь перевести. — Я не Иуда. Не предавал царя и не предам. — Окстись! Всё гибнет, что его касается, не видишь ты! Перед ним моей кровью не отмоешься. — Молчи, молчи! Уж сил у него нет, а руки сжимаются на шее отцовской, как кандалы холопские, и навеки следы останутся — так и умрёт рабом. — Погубит он тебя. Отец хрипит, хватаясь руками за твои запястья. Злишься сильнее, вдавливаешь кадык, жмуришь глаза, а после распахиваешь широ́ко — мёртв. Тело оседает, падает вниз, на пол из холодного камня. Ты не чувствуешь. Ногам в красном сафьяне тепло. Казнящиеся кричат. Дурно. На месте топчутся кони. Место точно заворожённое — казаки про такое рассказывают обычно. Лошади путаются и петляют. Хлысты и нагайки не помогают. Молишься. Так лучше. Пить с царской руки — за милую душу, кубок серебряный пустеет быстро, и ты всё смотришь на царя, а взгляда его не видишь. — Ты бес, Федюша, бесёнок настоящий, или чёрт, сатанёнок. Не безбожник ты. Слишком много в тебе от Дьявола, чтобы нехристью быть. Царь отнимает кубок от губ, и чувствуешь руку на своей голове — гладит тяжело и тепло, кладёт твою голову на свои колени — закрываешь глаза. Перебирает серьги, жемчужные бусы. — Иван Васильевич, вы будто из сказки. — Да что ты? Слышишь, как улыбается тебе, но вдруг замирает, ухватившись за лепесток красного золота в ухе. — Прикажу Гришке сделать из бирюзы серьги. Краше тебе будет. Огонь свечной под порывом тухнет. Зябко. Где царь проходит — живого места не остаётся, он — чума, он — Десять казней. Не знает царя никто, Борис разве только, а кто знал, так погибли все. Не ведают, черти, что творят, пуская толки и вздор. Кто за щитом царской милости, того не порубят мечи изменников, и ты понимаешь это. Навлекут на себя беду, а царь тебя защитит. Осыплет благом тебя да пустит кровь на гнойной ране изменщиков. Ты царю веришь. Больше, чем Богу, веришь. Боязно. — Не я Иуда! Не я Иуда! Не я Иуда! Чело раскалывается, но бить ты не прекращаешь, только в свою руку зубами вгрызаешься, чтобы задушить ту боль свежей. Малюта думает, что ты помешался. Словно Василий — о, его царь любил. А тебя не любил. Тебя предал. «Царь — Иуда. Царь — Иуда. Царь. Не я Иуда!» В голове от мыслей роится, голова идёт трещинами, точно византийское стекло, опрокинутое на камень. Рубаха жмёт тебе душу — в ней тесно, тесно в теле, тесно в собственной голове, потому что жизнь тебе твоя дорога всё ещё — это Иван Васильевич решил тебя побаловать, не казнил, душа, не погубил, ясный месяц. Голова ведь от мыслей лопается — не от речей, попробуй сказать, кто предал — вот потеха будет! Не сносить тебе головы. Царь и предал. Ты же его насквозь видишь — знаешь, что он бежит от себя, а не тебя на плаху ведёт. Да если б ты, Федора, не знал, не было бы тебя здесь сейчас. Он боится не тебя, не измены, не Бога, он себя боится пуще зверя дикого, яко волка или медведя. Малюта забавный, когда предлагает свезти тебя в Белоозеро, в монастырь. А царь верит, верит ему, Малюте! А не тебе. — Не проживёшь ты там долго. Через год-другой помрёшь, как пёс подзаборный, от холеры или какой другой пакости. Смеяться, как прежде, ему в лицо не хочется, и сил нет совсем — на запястьях теперь выступают тонкие синие жилы. Точёный кол блестит от дьявольского пламени. Страшно. Не даёт целовать тебе свои руки, смотрит на тебя грозно, точно на маленького ребёнка. — Убил отца своего? — Убил, царе, ради тебя убил, задушил, как неверную собаку! Бросаешься ему в ноги, хватаешь руки, губы замирают на усыпанных рубинами пальцах. Плачешь. Склоняется к тебе, берёт твои руки, поднимает твою голову. Шепчет. — Вот этими — руками? Улыбается. — Этими, солнце, этими, государе, всё тебя ради... Царь не мил. Он свиреп и колюч, остёр, как меч — обоюдно, отталкивает тебя и приказывает увести. — Ими же меня и убьёшь! Отца своего предал, предашь и царя! Крика твоего и не слышит будто совсем. Ведут со двора в темницу обратно. Тяжко. Бога больше не боишься. Не боишься царя — что его бояться, если он сам себя страшится? Тоскуешь только. До Белоозера ехать ещё семьдесят вёрст. Или пятьдесят. Сколько они уже плутают? Звёзд не видно. Над головой смыкается чаща.