Лесная трава

Сначала Курапика даже не обратил внимания. Леорио просто вдруг закашлялся, поперхнувшись посреди слова, но почти сразу оправился и махнул рукой — «нормально все!». — Простудился немного, — улыбнулся он, и Курапика пожал плечами. Доктор же здесь не он. А Леорио, потерев предплечьем губы, продолжил рассказывать свою дурацкую историю студенческой жизни. В огне листвы догорало сентябрьское солнце, обезумевшая воробьиная стая на тропинке, прямо перед парнями, яростно дралась за кусочек хлеба, кинутого им какой-то бабулькой. Хотелось расслабиться, вслушаться в речь друга, но мысли были забиты совсем другим. Нездешним, ничуть не связанным с простотой этого парка и этого живого и понятного мира. Курапика хотел, чтобы Леорио это понял, но он и так слишком многого хотел от Леорио, поэтому продолжал внимательно — нет — слушать. У Леорио была впереди Жизнь, у Курапики — вагон проблем и полнейший могильный мрак. В следующий раз, когда они встретились, их сопровождал колючий снег и суета предпраздничных будней. У людей намечались долгие выходные и веселье с семьей, а Курапика собирал себя по частям, глядя в окна вечерних витрин, и пытался понять «что», «как», а главное «для чего». Тут из пестроты гирлянд, запахов и лиц и вынырнул Леорио. Темные мазки — стильное пальто, колючий ершик волос, бледный штрих — лишенное цвета лицо, исхудавшие щеки, а затем, яркое, совершенно неуместное, красно-желтое пятно — огромный, толстой вязки шарф. — Йо, — махнул приветственно рукой и как всегда широко улыбнулся. Город тонул в махровости синевы зимнего вечера, а Курапика, словно гордый капитан, стоял на форштевне этого тонущего корабля. И он совсем не ожидал красно-желтой, пропахшей кофе и сигаретами, спасательной шлюпки Леорио. Они пошли гулять — пошли к берегу — и Курапика почти чувствовал, как мысли приходят в порядок и дышать становится легче. — Сегодня холодно, а ты совсем раздетый, — осуждающе покачал головой Леорио и заботливо закутал слабо сопротивляющегося Курапику километрами шарфа. И почти тут же закашлялся в кулак. — Эй, забери лучше обратно! Тебе нужнее, снова ведь простудишься. — Да не, все окей. Он улыбался солнечно и правдоподобно. Хотелось даже поверить, если бы внутри не скреблось паршивое подозрение, однако Курапика был слишком тактичен, чтобы спросить. Леорио же слишком упрям, чтобы сказать. Взаимолжецы. Курапика читал достаточно, чтобы знать об этом цветущем проклятии. Безмерно красиво, безумно опасно, чертовски редко. Один к тысяче. Так говорила статистика. Жестоко и очень бессмысленно. Так считал сам Курапика. Невозможно полюбить того, кто тебе просто друг. Он чувствовал себя могильщиком. Да уж, иронично, трупный смрад ведь так и шел за ним по пути! Интересно, если забыть и спрятаться, сбежать из этого города встреч, не отвечать на звонки — сумеет ли он остановить все это? Трескучее солнце полдня. Сухой песок. И яркая зелень вокруг. Курапика настолько отвык от пейзажей округа Нанча, что этот мир жары и сухости ему показался кисло-сладким. Он не планировал сюда когда-либо возвращаться, но так получилось. Ему тошно от самого себя, ведь это его попытки к бегству сюда его завели. Он знать не знает, где сейчас Леорио и что делает. Должно быть учится. Или нет. Или… «Если упасть в траву, то костюм будет испорчен», — пронеслось в голове, после чего Курапика, не раздумывая больше, сошел с тропинки и завалился на спину в самые буйные придорожные заросли, закинув руки за голову. Там, высоко, в вылинявшем и выцветшем небе, медленно и царственно плыли облака. Они были высокие и клубились, натыкались один на другой — будет гроза. Вокруг все звенело — кузнечики здесь всегда были какие-то бешеные. Удушающе пахли нагретые на солнце растения, щеку щекотали метелочки ковыля, перед глазами маячил зонтик с цветочками тысячелистника. Курапика раздраженно оттолкнул его ладонью и закрыл глаза. Я не нарочно. Я не специально. Я — заноза. Ох, и почему проблема больных этой цветочной болезнью так мало изучена? Сколько хороших людей погибло из-за какой-то придури в груди, погибло страшно — задохнувшись. Нет, оно понятно почему: проклятая романтика, любовь и вековое «это же от сердца идет, нельзя вмешиваться». Дурь. Лажа. Курапика продал бы целый мир лишь бы выжечь эту дрянь из Леорио — и других — навсегда. Если бы мог, конечно. Но он даже не может полюбить: внутри мертвая пустыня. И все, что он может по-настоящему, это, отведя глаза, чтобы не видеть заходящегося в кашле, давящегося маленькими противными цветочками тысячелистника Леорио, промямлить: — Мне жаль. И ему совсем не хотелось даже так, краем глаза, видеть это понимание и печаль в ответной улыбке друга.