Сколько градусов на улице?

Ливень шёл непрерывно второй день. Крупные капли разбивались насмерть о немытые окна, отчаянно пытаясь попасть в запаянную со всех сторон каморку. Дневной свет, холодный и тусклый из-за туч, освещал пёстрый диван, смотревшийся особенно безнадёжно на фоне отвратительно безвкусных полосатых обоев. Жизнь у сидящего подле дивана Гани была не сахар. С одной стороны мама, которая не давала без своего присутствия ни вдохнуть, как говорится, ни пёрнуть. С другой — её сестричка, не брезговавшая выпивкой, рукоприкладством и нелегальными способами заработка. Как первая, вылизанная до скрипа квартира трансформировалась в царство перегара, запаха мочи и невесть чего ещё — не было для Гани тайной. Он понимал, что любовь часто заставляет людей делать глупости. В жилище тётки царил постоянный сумрак. Не только потому что на электричестве экономили, но и потому, что сгоревшие лампочки было некому заменить. Ганино мужское плечо всё никак не дорастало до высоченных потолков захудалой квартиры, не смотря на все попытки тёти перевоспитать пассивного маминого Ганечку в волка. Ребёнок лишь раз за разом, скуля и роняя на пол слёзы, убегал зализывать раны в свою комнату (свою условно, ведь ничего своего у Гани не было ни в одной из квартир). Гане всегда казалось странным, что в итоге извиняться за своё поведение приходилось именно ему. Но он же джентльмен. А ещё так говорила мама — с ней Ганя спорить не мог точно. Если честно, он вообще ни с кем спорить толково не мог. Даже если бы захотел — а зачем? Все вокруг умнее и сильнее. Сказать что-то обидное в нужный момент Ганя не смог бы, он себя знал. Ударить тем паче. Ганя не терпел. Он просто ничего не делал, ощущая себя чем-то сродни куклы, за которую всё сделают те, кто с ней играет. Ганя не чувствовал, что принадлежит себе, чувствовал лишь как руки меняются. Просто тюрьма это была разная. Какая лучше — стоит поразмыслить: когда весь мир для тебя изолятор или когда свобода кончается в собственной камере. Однажды Ганя не выбрал. На миг мама, сидящая на ступенях покинутой детьми горки, откликнулась на голос какой-то тёти с коляской, и Ганя понял, что шанса у него больше не будет. Он бежал по высокой траве, пока солнце пекло его голову и слепило глаза. Это знойное лето, середина дня, когда в ярком небе нет ни одного облачка. Неподалёку стоит несколько хрущёвок. Навстречу Гане летит старая детская площадка, покрытая в уже облупившуюся краску. Ганя никогда её до этого не видел. Всё, что есть в поле его детского зрения заполняет зелёная трава. Разуму на удивление спокойно; ничего он не чувствовал. В голове ни единой мысли. Ганя просто существовал в этом месте. Будто бы оно всё застыло — ни одна травинка не двигалась. Будто бы всё вокруг ненастоящее. С Капитошкой они познакомились стоя по щиколотку в илистом пруду. Ганя видел его лишь на периферии зрения и не очень понимал кто это по своей сути был такой, но представился Капитошка сразу. И Ганя назвал своё имя сам. Не смущаясь мамы, с гордо поднятой головой: «Вольфганг!» Хороший он был этот Капитошка. Лягушки и ящерицы сами заползали в подол его полосатой рубашонки, по земле он ходил босиком, не боясь столбняка и клещей. Капитошка нырял на сколько угодно, что из воды только ноги по колено торчали, смешно шевеля пальцами, а потом, когда Гане становилось уже не по себе, выныривал, с полными ладонями камушков, бутылочных стёкол, обкатанных водой, и чёрных извивающихся пиявок, которых Ганя немного побаивался. Капитошка жил там, где темно и сыро. Путь, говорил, до его дома был неблизкий, провожая Ганю по ручейку. Капитошка часто нагибался, и в итоге, стоило ручью начать впитываться в землю, протянул Гане пригоршню земляники и сказал, чтоб с речными девками тот не якшался. Потом мир снова ожил. Капитошки рядом не было. Осталась только земляника в ганиной ладони, вся в мелких жучках, пахнущая землёй и рыбой. Пока пьяная тётка пребывала в обморочном этаноловом сне, её племянник сидел в сгустившейся тени, бесцельно разглядывая собственные пустые ладони. Слушал, как баба Варя с верхнего этажа пытается докричаться до своей глухой соседки. Аж стены дрожали. — Петровна! — У-у?! — У тебя спина-то прошла?! — А-ай?! — Спина! До боли Ганя вцепился в собственные волосы. Серые, бесцветные, не волчьи, а мышиные. Била тётя, конечно, неприятно — рвотный позыв от удара в грудь так и не прошёл. Зато делать мог, что хочется, — успокаивал себя Ганя, — хотя и в пределах двушки, из которой его не выпускали до посинения. Слёзы обиды полили, обжигая щёки. Вот когда-нибудь он вырастет и задаст им всем. Маме, тёте, одноклассникам, глупым дворовым мальчишкам, с которыми Ганя так мечтал оказаться в одной компании. Когда-нибудь он вырастет и отгрызёт лапу, попавшую в капкан. Убежит на прудик к Капитошке. Уйдёт вместе с ним туда, где темно и сыро, к речным девкам хороводы водить. Капитошка всегда мог выслушать, развеселить и дать дельный совет. Его сейчас так не хватало рядом — очень хотелось поговорить, пожаловаться и рыдать часами не куда попало, а в его мокрую, холодную рубашку с оторванным воротником. Но куда ему — с дома-то! Даже думая о нём, становилось легче дышать. Была надежда, что всё это не навсегда. Окно не выдержало, глухо ударяясь створками о боковину подоконника и срывая остатки малярного скотча. Вода хлынула в комнату, образуя тонкую лужицу. Удары капель начали заглушать и без того тихие всхлипы злого, отчаявшегося мальчишки. Громкий всплеск воды. Будто кто со всей силы прыгает в лужу. Маленькая тень перекрывает свет от окна. Ганя медленно поворачивает голову, пока краем зрения с облегчением не захватывает силуэт светленького мальчишки. Слёзы замылили глаза, но гадать, кто смог залезть в окно на четвёртый этаж особо не приходилось. — Э-э-это было сложно, — по полу чавкнуло, булькнуло, потом те же звуки повторились ближе. — Повезло, что у твоего дома стены и окна — это просто стены и окна. Иначе бы я так на улице и куковал. — Извини, — выдавил Ганя, икая от слёз. Было ли ему стыдно? Да, очень. Ганя терпеть не мог когда с ним сюсюкались. — А, — махнул рукой Капитошка, окропив водой всю комнату, — плёвое дело! Я не обижаюсь. Ты предупреждай, главное, в следующий раз, когда тебя дома запрут. У меня же тоже есть чувства. Ганя не ответил — ему было очень неловко. Вроде бы и хотелось увидеть Капитошку, но не такими усилиями с его стороны. Как много домов он переходил, как много народу перепугал? У Гани в голове не укладывалось, что это действительно того стоило. А самое неприятное — ничего в ответ он сделать не мог. Ганя даже близко не представлял, чем же платить за такое к себе отношение. — Ну-ну, ты чё-то совсем расклеился, — прохрипел Капитошка, — ты это бросай давай… Слова не возымели над Ганей абсолютно никакого эффекта. Губы Капитошки сморщились, заплывшие глаза заметались по комнате. Подскочив к Гане, он сгрёб руками его худые плечи и приподнял вверх — на ноги. Всё тело оказалось ватным. — Ну чего ты плачешь? — с добрым смешком спросил Капитошка, обдав ребёнка землистым запахом. — А пойдём гулять? Я тебя выведу прямо через окошко! — с искрой в мутных глазах и на одном дыхании проговорил Капитошка, перехватывая пухлой синеватой ладошкой тёплую ручонку Гани, прыгая в воздухе и уже шагая к окну. Ответа не последовало. Ганя просто накинулся на на него с объятиями, улыбаясь во всю щербатую улыбку и положив здоровенный болт на мокнущую одежду. Пусть хоть насквозь вымокнет, заболеет и сдохнет. Плевал он трижды. — Так это да или нет? — засмеялся брат дождя, но клокочущие в его груди звуки быстро сменились влажным хрюканьем в горле. Капитон согнулся пополам в приступе кашля, рывком отстраняя от себя Ганю. — Что с тобой? — забеспокоился он. — Плохо тебе что ли? — Ты это… Не обращай внимания, — прохрипел гость. — Так как на счёт гулять? — булькнул он и выпрямил спину. Конечно Ганя хотел ответить «Да!», но ему становилось страшно за то, что сделает с ним тётка, если он ослушается её прямых приказов. От одной мысли о ней зубы заскрипели друг о друга. — Мне нельзя, — скомкано произнёс Ганя, теребя пальцы, покрытые многослойными заусенцами. — Давай дома? — глаза, слегка косящие, сместили свой фокус с ножки стола на кусок драных обоев. — Ох… — с досадой хрюкнул Капитошка, но тут же глаза засверкали, а сам он чуть ли не запрыгал от нетерпения. Это значило только одно: У Капитошки появилась идея. Не всегда его идеи были хорошими, впрочем, главное, что они всегда были. Фантазии ему было не занимать. — Тогда давай в прятки! Ты считаешь! — он залился хрипящим смехом (не покидало чувство, что кто-то полощет горло) и побежал в глубь квартиры. — Нет! — испуганно крикнул Ганя, хватая Капитошку за рубашку. Тот обернулся. Ганя напряжённо считал росчерки глины на его ногах. — На кухне тётя. Нельзя её будить… Может, — ребёнок просиял от своей собственной идеи, — книгу почитаем? Капитошка возмутился: «Ну что за занятие?». Но взглянув на Ганю, понял всё без слов. В его глазах читался страх, отчаяние, возможно даже мольба. В общем всё, что обычно чувствуют люди при виде Капитошки. Ему даже как-то не по себе самому стало. Может это он сделал что-то не так? Горько хрипнув, коротышка в детской одежде махнул рукой. — Ладно. Неси свою книгу.

***

— …Свист и шурша-ние, которое явно…ясно слышалось с того момента как Рэт вошёл в… чащу, пре-кра-тились. Стало очень тихо, — вкрадчиво читал Капитошка, часто щурясь и заранее перечитывая про себя строчки книги, нехитро закреплённой скотчем под столом. Прямо под ней лежал сам Капитошка. Это было единственным положением, при котором он не мочил книгу. Капитошка подумать не мог, что читать будет так интересно, ведь в его время читать можно было только по покойнику. А здесь сказки, рассказанные его бабкой, взяли и перенесли на бумагу. Поняв это, Капитошка уже не мог дождаться, когда Ганя перевернёт следующую страницу. Правда, перебарщивать с чтением Капитон тоже не хотел, чувствуя, как на спину наваливались мысли, что некоторых поступков лучше было не совершать. — Рэт мужественно шёл по траве, ведущей в глубь леса, но потом… Страница кончилась. — Ганя! Га-а-ань! — шёпотом позвал его Капитошка, не отрывая взгляда от книги. Не услышав характерного шуршания, он перекатился на живот, нахлобучивая на лоб свой синий беретик. Капитошка пытался рассмотреть в заволочённой мраком комнате фигурку Гани. Как и полагалось, под светом видавшей виды настольной лампы им самим не видно было ни зги. Оставив за собой приличную такую лужу, Капитошка пополз в сторону Гани. Плану помешал листок бумаги, край которого случайно задел коленом полуночник и недоумевающе поднял, расправляя в руках. Это был рисунок. На Капитошку с него пристально смотрел он сам, довольно детально нарисованный. Низенький человечек прыснул. Прожив… Ну, практически прожив на этом свете чуть побольше Гани, Капитошка прекрасно понимал куда ему дорога с такими рисунками и твёрдо решил забрать рисунок на реку, спрятав в самое сухое место. Будет речным девкам хвастаться. Нависнув над Ганей, Капитошка обнаружил того посапывающим, спрятавшим нос во внутреннюю сторону локтя. Капитошка аккуратно стащил с дивана покрывашку с бахромой и укрыл ей Ганю, заботливо подтыкая ему под бока. Напоследок наклонившись над мальчиком, он с гордостью полюбовался умиротворённым лицом. Угомонил. Капитошка глянул в окно, прикидывая, долго ли будет держаться дождь и стоит ли улепётывать отсюда по добру по здорову. Пока ещё прилично моросило, так что можно было со спокойной душой сесть на подоконник и молча, не моргая смотреть за человечьим сном, отчаянно отгоняя мысли, что Гане куда свободней было бы с ним — на болоте. А можно пойти шугануть его тётку. Она вроде женщина крепкая, авось удар не хватит. — А что? Идея. — криво усмехнулся, Капитон, ещё раз глянув на Ганю. Нет. Его сон важнее. Он уже было хотел лезть на подоконник и разглядывать трещины в штукатурке, но внимание привлекло чёрное пятно на ганином лбу. «Краска» — подумал Капитошка, пытаясь стереть его мокрым пальцем. Однако, оно и не собиралось стираться. До него быстро дошло — синяк. Ничего, пустяковое дело, хотя приложился серьёзно, болеть будет долго. Надо спросить позже: откуда. Из-за соприкосновения с объективно неприятной кожей Капитошки, Ганя поморщился и перевернувшись на другой бок, сбросил покрывало. Лицо Капитошки неконтролируемо вытянулось в ужасе — как был он в полуприсяде, так и остался. Вся рука Гани была опухшей и чернющей от синяков, пара виднелись даже на шее. Капитошка застыл. — Это… Это как вообще?.. Клочки белых волос зашевелились от ужаса. Конечно, Ганя ему врал. Ну не врал… Недоговаривал. Но как же он, умудрённый годами и страдающими о неразделённой любви речными девками, не смог до этого додуматься сразу? Чувства в нём кишели, как жуки в его дырявом черепе. Капитошку захлестнула обида — это всё равно, что смотреть, как незнакомый человек пинает со всей силы крохотную собачку. Твою собачку, которую ты вывел со спокойной душой на улицу. Твою собачку, которая ничего никому сделать в ответ не сможет. — Кто ж тебя так? — тоскливо пробулькал Капитошка, вытирая слёзы потёкшие, как вода из крана при слабом напоре. Ему было страшно обидно, что у кого-то так легко поднялась рука на что-то настолько беззащитное и слабое. Кожа у Гани была толщиной в два сложенных лепестка ромашки, а кости — высушенными на солнце вербными веточками. — Да как они… — Капитошка всхлипнул и вспомнил, что повздорил сегодня Ганя именно с тёткой, от которой они так усердно прятались весь вечер. Тётка. Та, которая готовит вкусную шарлотку. Больше ничего хорошего в её адрес Капитон никогда не слышал. В последний раз оглянув Ганю с ног до головы и накрыв покрывалом, Капитошка направился из комнаты, хотя и выглядел давно так, будто ходить не должен. Обида в мутных глазах быстро перелилась в злобу. Медленно, но верно, тяжело перебрасывая ноги вперёд, Капитон поплёлся на кухню, оставляя за собой маленькие мокрые следы босых ног. Телевизор затрещал помехами, затем полностью сменяясь белым шумом и вызывая этим раздражение у пьяной женщины. От избиения агрегата её отвлекли хлюпающие шаги позади.

***

Ганя проснулся только глубокой ночью с сильной жаждой. На кухню идти было нецелесообразно почти всегда и он бегал, когда приспичит, в санузел, и набирал себе пару порций из-под крана в крышечку от ополаскивателя для рта. Смеситель всё-равно нередко его сдавал, всё-равно приходила тётка, всё-равно Ганю за волосы провозили по кафелю… И даже так, в этом скотомогильнике ему было ощутимо легче дышать, потому что дома мама просыпалась и караулила его по всей квартире при любом раскладе. А тут хоть пятьдесят на пятьдесят, но может шестьдесят на сорок. Но, как не странно, прокрадываясь мимо кухни, Ганя ни обнаружил там ни включенного на полную громкость телевизора, ни тётки. Он даже осмелился включить свет. И с облегчением выдохнул, повисая на косяке. Тётка не появилась. А если уж ей хватило сил добраться до кровати, то до кухни обратно она не доползла бы точно. Как у себя дома, если бы у Гани он хоть когда-то правда был, он смело прошлёпал до раковины, включил кран так громко и на такой напор, на какой никогда в жизни себе не позволял, сполоснул стоящую рядышком кружку… Из слива раковины вперемешку с остатками еды торчал клок седых волос. Причём довольно объёмный; никак тётка налысо бриться решила. Ганя задумчиво поставил наполненную до краёв кружку, привстал на носочки и ухватился с трудом волосы в раковине. Их было там настолько много, что Ганиным потным ладошкам они достаточно долго не поддавались. Но цеплялись за слив, как выяснилось, не волосы, а кожа с куском уха. Где-то минуту Ганя рассматривал свою находку, покусывая изнутри щёку. Потом, не выпуская её из руки и поматывая ухо на нитках волос, прошёлся по всей квартире, включая свет в каждой комнате, заглядывая в каждый шкаф и в каждую щель. Но тётки как не бывало — от неё остался только запах. Намертво заклеенные малярным скотчем окна оказались настежь распахнуты, как только Ганя хорошенько осознал эту мысль. Ухо с волосами, не мудрствуя лукаво, он обмотал в два оборота туалетной бумагой и смыл в унитаз. Этой ночью Ганя спал как никогда спокойно.