О прическах, Библии и любви

      Крисания влетает в его дом как в свой, без стука, приглашения или хотя бы сообщения с предупреждением. Даламар пожимает плечами, когда мать это подмечает хитрой улыбкой, и тянет заплаканную одноклассницу в свою комнату.       Истерику девочка начинает ровно тогда, когда защелкивается замок.       — Я обрезала их! Обрезала! — Вцепляется руками в иссиня-черный обрубок, бывший когда-то длинными шикарными волосами, и по-свойски бросается на чужую кровать, уткнувшись носом в подушку.       Даламару сказать нечего. Он с трудом понимает происходящее, пытается найти проблему и отчаянно хочет курить — мысли о последнем забивают голову постоянно.       — Так ты что… — хрипло произносит он еще не восстановившимся голосом, — имидж сменить решила?       На секунду плач замолкает, и в комнате воцаряется такая леденящая тишина, что Даламар понимает — глупость сморозил.       Крис медленно отрывает лицо от мокрой подушки. Поднимает на него тяжелый взгляд. Вскакивает на ноги. Рвется к двери — но та закрыта.       — Да не убегай, глупая! — Он хватает ее за руку и тянет обратно, шумно плюхаясь на кровать и усаживая одноклассницу рядом, — Давай по порядку.       Дрожащими руками Крисания указывает на волосы. Даламар плохо разбирается в женских прическах, но отмечает, что с подобной ни одну девушку не видал. Значит — плохо.       — Сама обрезала? — Уточняет он, чтобы сказать хоть что-то, потому что Крис молчит. — Ну… Получилось ровно… Вроде…       И не поспоришь, что ровно — волосы обрезаны словно бы одним резким движением и неестественно спадают на плечи.       — Нельзя… — шепечет подруга побелевшими губами. Вцепляется в его руки своими, дрожит, как от жгучего мороза, — По Библии нельзя… И родители запрещают…       И Даламар, наконец, понимает, в чем дело.       Понимает, что горячо верующей однокласснице тяжело нарушать твердые заветы. Понимает, что рука, эти заветы нарушавшая, была управляема не разумом. Понимает, почему прическа выглядит странной.       — Психанула? — Вопрос глупый, даже риторический.       Крис рвано кивает.       — Мать попыталась запретить идти к тебе. Запретить! — Последнее слово вырывается с синхронным истерическим смешком обоих.       Даламар представляет, что было бы, если бы его общение с Крис попытались ограничить. В голове лишь темная, наполненная болью пустота. И пусть мать хоть тысячу раз хочет для своей дочери как лучше — какой родитель не настрожится, если на горизонте появится трижды суицидный подросток-гомосек? — они стали друг для друга слишком сильным якорем, тянущим из глубин липкого морального океана.       Забываясь, Крис жмется к нему, все еще держит за руку и тихонько всхлипывает. Истерика сходит на нет, остается только полный раскаянья плач.       — А Бог твой сильно стрижки не любит? — Спрашивает Даламар, мягко поглаживая подругу по спине — к голове прикасаться боится.       Крисания цитирует слова из Библии, заученные наизусть когда-то давно. Из странных формулировок и слов удается выцепить одно — для женщины это позорно.       — А может, Он простит? Он знает, что ты не в себе была…       — Простит, конечно, простит… Он всегда прощает! — Крис вскакивает на ноги снова, полная внезапного озарения, — Точно! Надо помолиться!       Становится на колени прямо здесь. Даламар вопросов не задает — они привыкли друг другу доверять.       Следующие десять минут протекают в тишине. Обращенная к окошку Крис беззвучно шевелит губами, лишь изредка срываясь в шепот, который парень старается не слушать — не для его ушей. Но взгляда от Крис оторвать не может.       Никогда ее такой не видел, думает он, вспоминая всегда правильную, чисто и строго одетую, гладко причесанную и холодную Крисанию.       Эта совсем другая — наспех натянутые джинсы, явно не ее (откуда?), розовая толстовка с блестящим смайликом посередине и обкромсанные волосы, торчащие во все стороны. И, черт бы побрал, эта ему нравится намного больше!       Оканчивает молитву Крисания звучным «Аминь» в полный голос и поднимается, кажется, полностью спокойная, с ясной улыбкой на лице. Следы от слез все еще поблескивают в свете заходящего за окном солнца, но Крис выглядит счастливой.       — Я прощена… — произносит она тихо-тихо, — Какое облегчение!       Даламар пожимает плечами и хмыкает — прощена и прощена, слава Тому, Кто простил. Рейстлину вот Бог не помог…       Похоже, воспоминание о том, о ком они условились не вспоминать, отражается на лице, потому что Крисания немного мрачнеет, садится рядом и простым порывистым движением крепко его обнимает.       Даламар откидывается головой на чужое плечо, вдыхает привычный аромат ее духов — сирени — и позволяет себе раствориться в облегчающей полудреме, сквозь которую чувствует легкий, почти воздушный поцелуй в лоб.