Солнце вышло покурить

      Гриша мысленно досчитал до десяти, помолился, чтобы Алиса не послала его к чертям.       — Как думаешь, мне стоит… жен-ниться? — последним словом Измайлов хрипло подавился. — А?..       — Болт на, возьми два, барабанить будешь! — выплёвывает в его сторону Алиса. — На кой хрен ты у меня спрашиваешь ЭТО?       Гриша смущённо почесал затылок, тревожа вихры на маковке:       — Я посоветоваться пришёл. С тобой всегда было проще. Выслушай? — противиться щенячьему взгляду из-под чёлки получалось куда сложнее, чем думалось изначально.       Подогнув ноги, она села на парапет набережной.       — Хорошо, побазарим.       — Я боюсь, Рыбкина. Боюсь, что Алёнка может сказать мне «нет». Что так и останусь шутом лохматым, а очнусь уже под сраку лет в окружении сорока кошек! — ну, вот, сознался, полегче стало.       — Я не знаю, кто ты, но колись, куда дел моего демона! — Алиса пялилась на него во все глаза, сомневаясь, что всё правильно расслышала.       — Алёна — не ты. Она не умеет отвечать мне безоговорочное: «да» в любой подходящей, и не очень, ситуации.       Рыбкина в прямом смысле онемела. Как Рыба. Смешно… Что тут сказать, — я не шмара, просто втрескалась?       Влюбилась? Неправильное определение. Тому пиздецу, что происходит между ними, не существует правильного определения.       Есть единственно верный выход:       — Пошёл нахуй, — сумбурно выпалила капитан.       — Я для примера, Рыбкина! Имею ввиду, что Алёна вправе мне… отказать, насовсем. Учитывая то, какую широкую известность я завоевал среди Барвихинских тёлочек. Чуть не каждую перетрахал. Она вся пиздец, какая положительная, а я… ну, ВОТ ТАКОЙ! — Гриша разводит руками, хлопнув себя по коленям. — Ничем не лучше ее бывшего. Может, даже хуже.       — Гринь, ты сам-то веришь в то, что пиздишь? Какая сука в здравом уме скажет тебе «нет»? Ты спрашивал моего мнения? Думаю, да. Пойти под каблук — очень взрослое решение, — Гриша не шевелился, не дышал, застывая в карей бездне глаз, аки муха в янтаре. Иначе, как магией, это назвать не поворачивался язык. Ведьмина уверенность передавалась воздушно-капельным путём. — Ты сам себе огромная, незаживающая рана, Григорий Измайлов. Сам себе демон. Пора штопать дыры ангельским светом.

Жаль, что Алисе нечем и некем зашиваться, даже при условии, что у них одни раны на двоих.

      Она взяла в свои хрупкие руки его ледяные ладони, забираясь ими под свою толстовку. Стремясь показать очертание той самой прорехи в грудной клетке, очерчивая метафорически-рваные края.       Измайлов, не поддержав печальную лиричность момента, дал волю рукам, рефлекторно стискивая грудь. Идиот…       — Ах, — она не отстранилась, не прижалась ближе. Лишь улыбнулась. Ухмылка во мгле вышла мерзостно-искажённой. — Так бы и сказал, мол: «Рыбкина, пошли потрахаемся».       Алиса пренебрежительно фыркает на Гришино изумлённое выражение лица:       — Разумеется, ты просто греешь об меня адски ледяные руки, ничего лишнего, ничего личного!       Услышав, что Рыбкиной может быть холодно, он скоренько переместил лапки на ее талию, поверх кофты. Так лучше?       — Стебёшься? — добродушно осклабился, обнимая за шею.       — Пытаюсь. А если серьёзно, то я рада за тебя. Правда. — Не сумев совладать с инстинктом, она наклонилась к Грише, лишь чтобы прошептать: — У тебя будет семья, Измайлов. Самая настоящая. Любящая. Семья, — она произнесла это с благоговейным трепетом, чуть опустив взгляд.       Ведьма хотела больше, чем Измайлов мог дать ей сейчас. Ведьма хотела по-настоящему.       Демон не отстранялся от нее, оставаясь в статично-ровном положении, держа руки на худых косточках бёдер.       Тянул на дно льдисто-голубых радужек, видя, как она захлёбывается в собственном бессилии.       Немым шелестом губ просит в последний раз залечить твои-мои раны. Которые теперь лишь ее.       Челкастый чёрт совершенно здоров. Он так думает. А она хочет верить ему. Она всегда верит ему.       Рыбкина вскинула руку, отсалютовав ему нольпяшкой тёмного:       — За тебя, Гринь. За семью!       И, пожалуй, только сейчас он заострил внимание:Гриня. Рыбкина никогда раньше не звала его так.       — Гриня. С чего это я вдруг Гриня? А, Рыбкина?       Она шмыгнула сухо, вытирая нос рукавом. Подслушала у Веронички на свою голову… Наивно думала, что так они станут чуть ближе.       — Да так. — Она жмёт плечами, не озвучив ни единую из скорбных мыслей. — Просто.       — Хорошо! — он кивает, покачав девушку в объятиях. — Можешь называть меня Гриней, Рыбка. Разрешаю.       То, что позволено исключительно Нике (или дело в том, что никто больше не пробовал), из уст Алисы звучит кардинально по-другому, заставляя трепетать до самых глубинных частичек души.       Капитан, наконец, сорвалась, перекатывая между липкими, тягучими поцелуями сладостное, согревающее: «Гриня».       — Воу, Рыбкина, остынь, ты чё творишь? — Тем не менее, оттолкнуть было выше его сил. Так вцепилась… — поехали лучше бухнём. Если спать, то не на трезвую голову, алиби будет.       Рыбкина оценила подкол нервным смешком.

***

      — Помянем твою холостяцкую жизнь? — Алиса подняла тост. — Не чокаясь! — хохотнула, опрокидывая в себя один из множества напитков, что были в алкогольном ассортименте. — Это какой по счёту?       Гриша отнял от лимона губы с осевшими на них кристалликами соли, медленно, с расстановкой, потому что мысли никак не хотели собираться во внятные слова, произнёс:       — Достаточно, чтобы ты помнила хоть что-нибудь, а я — ни-че-го… — Гриня пьяненько качнулся, залезая рукой в карман куртки, и достал оттуда…       Бархатную красную коробочку.       Толкнул по столу по направлению к Алисе. Та с недоумением поймала красный бархат, погладив пальцами. Непонимающе икнула:       — Измайлов, это то, что я думаю?       — Кольцо, — Гриша лёг на стол, устроив голову на сложенные ладони. — Примерь, пожалуйста?       — Демон, ты перебухал? — В глазах Алисы светилось непонимание. Неверие и… и что-то ещё, что Гриша распознал, как… радость? Мать вашу, она-то чему радуется?       Осторожно извлекла из футляра украшение, трепетно повертела, рассматривая гравировку.       Надпись гласила: «demons forever and ever».       Демоны во веки веков. Демоны навсегда.       Колечко село, как влитое. Что-то внутри застучало быстро-быстро, ебонькнулось о рёбра, и затормозило. Блять, за это надо выпить!       — Это Алёнино, — он поднимает на Алису виноватый взгляд. — Как думаешь, Она оценит?       — Естественно, оценит, — рюмка обречённо опустилась в ее руке, расплескав часть содержимого по столу. — Брюлик-то подлинный.       — Алиса-Алиса. Ты всё о брюликах, а я тебе о любви, — Измайлов звучал пьяно и глухо, глядел мутно и печально.       Гриша всегда был для Алисы чем-то средним, между болью и радостью: сейчас же эти чувства перемешались внутри в феерический коктейль.       Нет, за это всё-таки надо выпить. За него. За Измайлова. За ее антихриста. Пусть будет счастлив.       Она протягивает ему бледную руку: дескать, забери кольцо.       — Оставь пока! — Гриша невнятно жестикулирует, отталкивая ее ладонь.       — Значит ли это, Измайлов, — в свете неона глаза Алисы бесновато блестят, — что право условной «первой брачной ночи» остаётся за мной?       Гриша хмурит брови, силясь поймать за хвост ускользающую мысль, когда Рыбкина жмётся к нему, целует в родинку на шее.       «Шагает» пальчиками по его предплечью, оттянув ворот футболки, мелко щекочет губами скулы, едва ли не целуя. Измайлова в последний раз так назойливо лобызали на первом курсе института при посвящении в студенты. Та тоже была мелкая и нетрезвая…       — Не… не надо! — мямлит, собравшись с духом. Вес Рыбкиной отягощал и так шаткое положение Гриши.       — Я за шампанским. Такое событие, и без шампанского?       — Рыбкина, ты перепутала, я не развожусь, а женюсь! Шампанским празднуют, а ты должна быть в трауре. — Гриша потянул девушку на себя за ремень, прочь с барной стойки. — Не льсти себе! — она боднула его бедром       Алиса замерла в хватке демоновых ладоней, судорожно сжимая бутыль игристого за горлышко.       — Чё, прямо сзади, или мне всё-таки развернуться?       Напрягся, опешил, но не отпустил, несмотря на явную издевательскую угрозу в голосе.       Фраза, произнесённая тихим, хриплым тоном, мгновенно участила пульс капитана:       — Алиса, я вообще-то потанцевать с тобой собираюсь. — Ах, во-от оно что. — Ме-для-чок!       — Медлячок, чтобы я заплакала? — Алиса показалась ему смущённой. Она пыталась вспомнить, как танцевала в детдоме первый-последний в жизни раз, попутно оценивая степень опьянения.       Алиса предпочла бы шампанское танцу, но Грише взбрела в бедовую головушку идея о романтике.       Это притом, что между Рыбкиной и Романтикой общего — исключительно буква «Р»!       Музыка белым шумом звучала на фоне, окончательно спутывая мысли в голове девушки, пока они пьяненько качались, изредка наступая друг-другу на ноги, и совершенно не попадая в такт.       Алкоголь Измайлов всё же открыл, как джентльмен. Правда криворукий. По его вине на кофте Рыбкиной расплылось пятно.       Гриша, совершенно не смутившись, быстренько помог избавиться от верхней части одежды, оставив девушку в излюбленном спортивном топе.       Так и норовил, вопреки здравому смыслу, дотронуться до особо выпирающих частей тела.       — Потрогай за сиськи, потрогай. Хочется же! — Алиса на ощупь отыскала бутылку. Приложилась к горлышку губами, расплёскивая пузырящуюся жидкость.       Холодные пальцы Измайлова тут же затанцевали волнующе-щекотно на покрывшейся мурашками коже Рыбкиной.       От переполняющих эмоций, шампанское потекло по острому подбородку. Демон не будет демоном, если не воспользуется растерянностью, собирая поцелуями сладкие струйки с распахнутых губ.       Что-то вдребезги разбилось. Не понять, совесть ли обнаглевшего демона, чьи прикосновения набирали обороты… да, совесть, потому, что бутылка по-прежнему в руке девушки.       Но Гриша был как никогда рад, что руки Рыбкиной намертво обвились вокруг его шеи, окончательно сводя на нет расстояние.       — Не зная тебя, я бы подумал — влюбилась.       — Ну почти, а почти, Измайлов, не считается.       Да, да, почти — не считается. А какого хрена в таком случае столь мучительно подкашиваются колени, хочется без конца шептать имя…       «Гриня-Гриня-Гриня…»       Нерешительно пошатываясь, Гриша тянет девушку на себя, шепча, упрашивая:       — Поехали домой…       Боится. И пьяным в хлам сопротивляется ей.       — Ты езжай. Меня дома никто не ждёт.       — Хочешь, я с тобой поеду, а, Рыбкина?       Заглядывая в ее лицо, Гриша натыкается на доверчиво распахнутый взгляд, отражающий всю ту благодарность, которой переполнилась Алиса. Измайлов понял без слов.       — Захватим ещё винишка, Рыбкина.       Измайлов, что тебя мучает? Что заставляет набухиваться, забывая своё собственное имя? Расскажи, ведьма поймёт, ведьма поможет, расставит по местам.

***

      Два шатающихся силуэта ввалились в квартиру, поддерживая друг друга в относительном равновесии.       Один всё-таки рухнул, прямо на хрупкую девушку, всем весом.       — Тихо-тихо, раздавишь! — хохоча, кряхтит Рыбкина.       Гриша подтянулся на локтях, обдавая нарисованных драконов потоком горячего воздуха.       Алиса ёрзает под ним, выворачиваясь, изгибаясь, в попытках выползти. И слышит зловещее:       — Замри, Рыбкина.       Она смотрит на Гришу, как бы спрашивая, почему ей вдруг понадобилось замереть. Ясность приходит с упирающейся в бедро… вряд ли рукоятью ствола. Во всяком случае, ствол не совсем тот.       В карих глазах появляется знакомое ехидное выражение.       — Рыбкина, нельзя. — Хмурится, тем не менее не делая попыток встать. — Вестибулярка не позволит.       — Такое ощущение, что ты меня дрессируешь, как собачку. Рыбкина, ко мне. Рыбкина, место. Рыбкина, хочешь колечко? А нельзя, это Алёнино!       Гриша смутился, смотря на сжавшуюся от обиды под ним девушку, прикидывая. Переспят — ничерта не вспомнят, пьяные в дым. А если вспомнят? Ведьма ведь демону жизни не даст.       Алиса пробубнила нечто похожее на: «Спокойной ночи, И-Измайлов», спрятавшись под тоненьким пледом.       Грише и уходить неожиданно расхотелось (по правде говоря — он не собирался никуда).       Усевшись на пол, тот открыл позаимствованную в баре бутыль с вином, не торопясь хлебать из горла. Парень собирался чинно распить ее в компании Алисы.       — Рыбкина, спишь?       Гриша, не дождавшись реакции, пощекотал торчащую из-под одеяла ногу девушки, на что она смешно дёрнула ступнёй, стряхивая мешающее ощущение.       Эх, а он думал посидеть в приятной обстановке на ее маленькой кухоньке. Интересно, у Рыбкиной имеются бокалы? Вино-то красное, без бокалов атмосфера не та.       Намахнув для храбрости из горла, заполз на диван, ткнувшись носом в её шею. Рыбкина, лежащая на животе, дёрнулась, пряча лицо в подушку. Нос жутко ледяной у него оказался.       Искушённые множеством прошедших через них девушек руки демона изучали доступную спину, вспоминая уже знакомые изгибы.       Под топ — О, как удачно Рыбкина посеяла кофту в баре! — Гриша целомудренно не лез, остановившись на границе открытой кожи и белья.       Откинул в сторону бликующие рыжим шелковистые волосы, вонзаясь красным отпечатком губ в тату дракона.       Эх, знала бы капитан, как часто Измайлову мерещилась эта ёбанная ящерица на шее Алёнки.       Склонив голову, щекоча ресницами шею, Гриша скользил по позвонкам, поцелуями отмечая родинки. Каждое пятнышко казалось совершенным.       — Гриша? — в первые секунды трудно понять, что же происходит, — Гри-иня! — демон наваливается на нее, окончательно не то осмелев, не то обнаглев, скидывает тоненькое одеяло. — Ох, ебать ты тяжёлый, конечно…       С усилием развернувшись, Капитан прижалась к нему, ютившемуся на ее хлипеньком, но таком уютном сейчас диванчике.       — Двигайся!       Забралась руками под футболку Гриши, не оставляя пространства между телами, обняла, и стало тепло-тепло.       — Рыбкина, ты чего такая ласковая? — разомлевший, Гриша дрейфовал на грани сна. — Как мартовская кошка…       — Обними в ответ, и ничего не спрашивай… — она поспешно поправилась: — или не обнимай, ты ведь не обязан.       Измайлов обнял, устроив широкие ладони на талии. Не то, чтобы ему этого сильно хотелось, просто… руки некуда девать!       — Прости… — они сказали это в голос.       — За что ты извиняешься? — Гриша безотчётно перебирал ее волосы.       — М-м… а ты? — стоило титанических усилий встретиться с Гришей взглядом.       — Я, наверное, перегибаю с напористостью, пьяная свинья.       — А… нет, нет, норм!       Рыбкина чуть сползла, прижимаясь щекою к груди демона, слушая мерное сердцебиение, сопела с Гришей в унисон.       И, казалось, уснула. Продлилась дрёма недолго, до первых аккордов кошмара: круговерти образов расстрелянных родителей Гриши с тех фото.       Призраки обвиняли Алису, кляли ее во всех грехах, ненавидели, вынуждая оставить их сына в покое. Где же тут уснёшь?       В таких случаях обычно помогали прогулки. Только вот… Гришу оставлять ужасно не хотелось.       И всё же, напялив джинсы с первой попавшейся рубашкой, Рыбкина растворилась в предутренних сумерках.       Погуляв по относительно безлюдным улочкам Москвы, нечаянно курнувшись в фонтан, Рыбкина почувствовала облегчение.       Теперь мне нужно винишко. И Измайлов.

***

      На подогнувшихся от безысходности ногах зашла в зал, споткнувшись о матернувшееся нечто.       Рыбкину мгновенно сцапали за щиколотку тёплые пальцы во тьме. Со страху пнула. Чёрт, надеюсь, не по лицу.       — Ты чё, типа, лежачий полицейский? — Усмехнулась каламбуру. — Не хочешь стать лежачим на диване полицейским.       Подволакивая ногу с прицепившейся непосильной ношей, Рыбкина добралась до спального места.       — Отцепись, мне раздеться нужно. Иди, хватай за ноги невесту.       — Она не любит меня пьяного, — сникнув, опечалился Гриша. — Давай помогу, Рыбкина.       На взгляд Алисы, она находилась в достаточно трезвом состоянии, способна сама снять одежду. Стоп.       Настороженно расстегнула пуговицу на джинсах: он всё равно ничего не увидит, темно. Или…       — Гриш, ты чё притих?       Алиса ощутила физически, как настрой демона поменялся.       — Жопой любуюсь, — Насмешливо отвечает Гриша через некоторое время. — Классная жопа!       Измайлов потянул плотную ткань, больше оголяя стройные ноги.       Гриша приподнялся, сперва на колени — Благо Рыбкина всего полчеловека — сминая майку, что была под рубашкой, царапнул тонкие рёбра саднящими красноватыми полосами.       Кайфовал, ловя губами пульс, что прятался в рисунке вен на запястьях. Как же у неё дрожат пальцы…       — Ты же в той самой рубашке, В которой пришла в отдел. Я помню. — Измайлов не выглядел угрожающим. Каким угодно: бухим, неопрятным, но не угрожающим.       Алиса дрогнула, жалея, что темнота в комнате не абсолютная.       — Алиса, ты такая маленькая, — надо же, ты только заметил? — маленькая-маленькая. Можно я тебя поцелую?       Переплёл руки, пряча тоненькие женские пальчики в своей ладони.       Рыбкина издала неясно-жалобный звук, который Гриша принял за согласие.       — Ай, ты колючий! — она пьяненько прыснула со смеху. Колючий, лохматый, (не)много волнующий, впечатал поцелуй повыше пупка. — Щекотно.       Правильно, он не уточнял, куда собрался целовать.       — Повыше.       Или пониже.       По горизонтали, по вертикали, против часовой стрелки… плевать. Единственное, что ты должен делать — целовать, Измайлов. Целовать меня.       Демон как-то хаотично рассеивал мелкие поцелуи по животу и не только по животу, чуть заходя за хлопковое окаймление белья.       Влажные касания распускали на коже тонны мурашек. Целуй меня, Измайлов, целуй. Ещё…       — Алиса… почему ты такая? — легко поворачивает ее за подбородок, проводя вдоль скулы прохладными костяшками пальцев.       — Какая?..       — Такая податливая. «Возьми меня, Гриша, я вся твоя, Гриша!».       — Посмотри мне в глаза, и скажи, что тебе это не нравится, лицемерный сучара.       Гриша приподнял ее, невесомую, с готовностью обнявшую за плечи, зафиксировал немного испуганный взгляд.       — Стой-стой-сто…       Фраза закончилась надрывным: «ах!». Измайлов вошёл до такой степени мягко, что она практически не ощутила. Столь естественно это было…       Тело к телу, душа к душе. Первое слитное движение, и он роняет Рыбкину на лопатки, проникнув глубже. Одно целое.       У них есть сладковатый алкоголь в крови и, в лучшем случае, пара часов до рассвета в сухом остатке. Прислушалась к натужному скрипу диванных пружин.       Ох, и давненько ее старенький диванчик не испытывал нагрузок.

***

      Смотришь карими глазами на юг Не печалься, мой друг       Села на пол, настраивая гитару, щурилась на собирающиеся по крупицам осколки нового дня, наигрывая крутящуюся в голове мелодию. К моменту вдохновения, бутыль с вином опустела на половину.       Майор завозился под тоненьким пледом, струна дрогнула в пальцах, музыка прервалась.       — Я тебя разбудила? Соррян.       — Играй, — отозвался хриплым со сна голосом. — Мне… очень нравится.       Алиса улыбнулась. Ему очень нравится.       — Ты сияешь… — завороженно поведал Гриня. Свет из балконного окна неровно падал на девушку, запутавшись зайчиками в волосах, утонул в радужках, расплавляя карий до медово-золотистого. — Как солнышко!       Небо движется, светлея к утру Солнце ясное влюбилось в луну       Вот, в чём дело. Он — не Антихрист. Он Икар. Упал, едва докоснувшись рыжих лучей ее волос, испытав жар закатного взора. Спалил крылья, рухнул вниз, разбитый на миллион обугленных кусочков. И не стал больше пытаться. Трус</i       Гриша аккуратно сполз на пол к девушке, сидящей в круге света, пристроился сзади, обнимая. Сердце Алисы, шитое-перешитое белыми грубыми нитями, перекроенное тысячью заплат, еле-еле трепыхалось от волнения в плену красной рубашечной клетки. Его опять вывернули, острый скальпель голубого взгляда оставил рубец.       В неясном приступе ласки забираясь ладонями под тонкую ткань, погладил напрягшийся плоский живот, наблюдая, как Алиса приластилась в ответ.       — Рыбкина, а, Рыбкина. Ты же не просто так играешь, ты играешь мне, я прав? — ткнулся носом за ухо, щекотно сцедив воздух из лёгких.       Алиса развернулась, изучая выражение лица Измайлова, но он не удостоил ее и косым взглядом, щурясь на расходящиеся от окна полосы света.       — Нет, не тебе. Люблю играть немножко подшофе. — Капитан ответила то, что чудилось ей правильным — соврала, кивая на стремительно пустеющую бутылку.       Гриша не хочет знать, что какая-то там мелкая ведьма воспевает по утрам, играет серенады… или хочет?       — А ты вообще спала?       Алиса подозрительно развеселилась.       — А не помнишь?       Приняв наисерьёзнейшее выражение лица, Алиса огорошила:       — Ты сделал предложение, и я сказала…       — Нет! — Перебил Измайлов, пребольно стиснув женские плечи. — Нет-нет-нет, это не твоё, понимаешь?       — Как хочешь, я сказала: «нет». — Она изнутри кусает щёку, сдерживая порыв ёбнуть Измайлова гитарой. Инструмент жаль, но может он вспомнит. Да, может быть. Майор не очень понял, что означает «как хочешь», а на душе скребло. Вместо извинений он пробормотал:       — Ты тот ещё Хоббит, но кольцо-то не всевластия. Верни!       Прозвучало наездом, но сказанного не воротишь.       Рыбкина покорно вложила украшение в ладонь Гриши, напоследок скользнув пальчиками по запястью.       В ней живут дух охоты, вынуждающий ходить по краю пропасти в шаге от паденья-полёта и догорающие искры заката, тлеющие сигнальными огнями.       Сейчас она затухала, превращаясь из закатного солнца в недолговечный бенгальский огонёк.       — Рыбкина, ты чё? — Измайлов увидел в бледном свете влагу, скопившуюся в уголках глаз. — Плачешь?!       Мало ли, что с похмелья причудится.       — Я чуть не сказала тебе: «да», чёрт челкастый. Я думала, ты мне брюлик даришь. Хотя с чего бы. Глупо. Я же Рубцовский выблядок. <i>Солнце плачет и не хочет светить Золотые слезы ярче чернил       Измайлов в ту же секунду отпрянул от нее. Нет-нет-нет, не плачь. Ударь меня, вымести злость, крой трёхэтажным, но, мать твою, не плачь! Пожалуйста, Алиса.       Откуда она вообще взяла такое циничное слово? Выблядок…       — Гринь. — Он содрогается. — А ты смог бы со мной также, как с ней? Ну, серьёзно?       — Как с кем? — у майора от напряжения, помноженного на общее похмельно-алкогольное состояние резко отшибло мозги.       — Я ебу, как ее зовут? Не запоминала особо… — Алиса толкает парня прочь от себя, а потом тянет назад за куртку, опасаясь, что он действительно уйдёт.       — А. Алёна…       Она дёрнулась, стоило этому имени, коснуться слуха.       Измайлов даже не особо замечал, что капитан ненатурально плачет, снова манипулируя.       То ли дело в плохом освещении, то ли страх снова довести до слёз, повторяя вечер с фото, чересчур велик.       Рыбкина же опытным путём проверила, что это действует не только на Володю. Гриша-Гриша, что ж ты всё ведёшься…       Стиснув девичьи щёки до белых следов пальцев на коже, Измайлов захватил пухлые губы в жаляще-горячем, пугливом касании, чувствуя себя подростком, что тайком поцеловал одноклассницу за школой, лишь бы не спалили.       Пульс Алисы, нереально подскочивший, загрохотал у него в ушах, а дрожь, срывающаяся с пальчиков, своевольно перебирающих его и без того лохматую гриву, мелкими разрядами расходилась по телу.       Измайлов отлип от подчинённой, с выражением заботливой озабоченности в глазах изучая ее лицо: не плачет ли?..       — Никакой ты не выблядок! Ясно тебе?       Рыбкина, вводя его в ещё больший ступор, расхохоталась.       — Так ты и не плакала?       Она помотала головой на последних аккордах хохота.       Прекрасно. Самого Григория Измайлова развели. Причём уже изученным приёмчиком.       — Подожди. То есть правда не останешься? — Рыбкина говорила полушёпотом, не желая спугнуть Измайлова. — Хреново целуюсь?       — Да пойми же ты, Алиса, у меня есть девушка, я ее л-лю… — майор прервался под виноватым взором Рыбкиной. — Я женюсь, в конце-то концов.       — Я надеялась, что ты меня простил.       Измайлов, потёршись кончиком носа, чмокнул Алису в щёку смачно-смачно.       — Спасибо за ночь, Рыбкина.       Искра полыхнула по-новой озорной улыбкой на губах.       До встречи, Измайлов! Вместе солнцу и луне не светить Как же больно им друг друга любить