Моменты

Утро начинается с хриплых попыток распеться, почувствовать голос, будоражащий изнутри, докапывающийся до самого его основания, выворачивая нутро наизнанку. Но горло безбожно хрипит, нещадно напоминая о том, что вчера кто-то очень заботливый орал всю ночь свои любимые песни как ненормальный мартовский кошак, хотя на дворе, вообще-то, уже чертов октябрь. И это осознание въедается в подкорку мозга с желанием разъесть его, обглодать до белых косточек, но Изуку недовольно мотает головой из стороны в сторону, смахивая глупое наваждение. Осень он любит. И это не обсуждается. Поэтому, накинув красную парку и натянув капюшон по самые глаза, Изуку тихо выныривает из квартиры и брякает ключами в густой тишине. Времени от силы шесть утра, и будить не слишком-то и доброжелательно настроенных к нему после вчерашнего концерта соседей не особо хочется. Он почти на цыпочках спускается с седьмого этажа, не разрешив себе даже лифт вызвать. На улице сладко пахнет осенью. Он рваными глотками вдыхает воздух и с толикой немого удивления оглядывается по сторонам. Мир вокруг неуловимо изменился после их вчерашней встречи. Асфальт все такой же сырой после дождя, но сейчас в небольших озерцах воды сияет холодное, но от того не менее прекрасное солнце, и Изуку, следуя странному порыву души, закрывает солнце рукой, смотрит сквозь пальцы на мягкие, скользящие прямо через кожу внутрь, лучи и улыбается. Сейчас довольно прохладно. Осень уже вступила в свои права, расправляя крылья свободы, и теперь по двору разносились блестящие от капель золотистые листья. Разносились и шептали ему о том, как мир прекрасен и чудесен, наполняли его прекрасным ощущением вседозволенности и собственного величия. Несмотря на то, что Изуку вышел, чтобы немного распеться и прогуляться в парке около дома, он внезапно ощутил прилив вдохновения, и захотел поймать такую милую-шутливую осень в кадр. Оставить ее холодный, но яркий отпечаток на фотопленке, спрятать его за пазуху, грея себя мыслью о чудесной картине, что спрятана у него под сердцем. Но не судьба. Он раздосадованно пожалел о том, что не захватил с собой камеру, ведь можно было бы сделать несколько великолепных снимков и для Очако, которая собирается открывать новую фотовыставку и несколько живых и сочных кадров ей явно не помешали бы. Но он отмахивается от этой назойливой мысли и решает попробовать первые ноты на вкус, растягивая звуки в непривычном для него звучании. Слова песни сами рвутся наружу, выплескиваясь под натиском заигравших чувств, и он, ускоряя шаг, поддавшись мимолетному влечению, несется вперед, почти выкрикивая свой незамысловатый гимн свободы. Листья под его ногами разлетаются в разные стороны, превращаясь в чудесный багряный хоровод, но Изуку не успевает, как следует разглядеть это великолепие, ведь он снова срывает горло до хриплого кашля. Мда, ему, безусловно, не следовало так безрассудно пробовать петь до того, как он выпьет чашечку кофе. Эта мысль блеснула в голове словно далекая путеводная звезда и указала очень простое решение. Здесь как раз неподалеку от его дома была круглосуточная кофейня, куда он нередко забегал по ночам, забыв поужинать в городе. Если там сейчас выпить чего-нибудь горяченького, то горло придет в норму, и он сможет спеть несколько любимых песен и, в общем-то, будет готов к вечерней репетиции. Всё для себя решив, он поскребся по карманам в поисках мелочи и понял, что на многое рассчитывать не придется, но все-таки можно позволить себе мокко и, возможно, даже маленькое пирожное с изящной кремовой розочкой. Он мечтательно улыбнулся, облизывая пересохшие от холодного воздуха губы. Живот призывно заурчал, как бы напоминая о том, что перекусить сейчас и правда не помешает. И он, рассмеявшись, уверенным шагом направился к выбранному месту. Знакомая кофейня встретила его приятным теплом и отсутствием посетителей. Милая девушка на кассе быстро приняла его нехитрый заказ и с лучезарной улыбкой попросила подождать несколько минут. Он расслабленно кивнул на это и облюбовал себе местечко возле окна, в самом углу. Мягкий светло-зеленый диванчик так и приглашал сесть на него и окунуться в атмосферу ленивого наслаждения и тягуче-сладкого ожидания. Он сел, зажимая в руках одну из тех мягких подушек, которая была приятным дополнением интерьера, и уткнулся в нее носом, то и дело бросая быстрые взгляды то на девушку за стойкой, то на редких прохожих за окном. Кажется, один из них даже смог привлечь его рассеянное внимание. Ярко-красное пятно волос и черная расстегнутая парка сильно выделялись на общем золотисто-сыром фоне. Изуку невольно проследил за ним взглядом, отмечая уверенность и некую восторженность в чужой походке. И ему бы, возможно, хотелось оставить свое внимание на этом человеке чуточку дольше, с интересом раздумывая о его личности, но тут принесли заказ и тихий мелодичный голос оторвал его от созерцания улицы. — Ваш кофе. Девушка очаровательно улыбнулась и ловким движением поставила на чайный столик тарелочку с пирожным и высокий стакан с горячим напитком, от которого исходил белесый пар. Рядом аккуратно опустилось несколько пурпурных салфеток. — О, премного благодарен, миледи. Изуку улыбнулся в ответ, обнажая ряд белоснежных зубов и, выпустив мягкую подушку из рук, потянулся за кофе, с удовольствием вдыхая дразнящий аромат. Мокко вышел просто чудесным. Он оседал на кончике языка приятной молочной сладостью и прекрасно смягчал его охрипшее горло. Изуку смаковал каждый глоток, растягивая удовольствие от чудесного послевкусия на подольше, и довольно жмурился, откинувшись на спинку дивана. День, определенно, задался. Хороший кофе и милый десерт всегда служат для него хорошим посылом — эта мысль греет изнутри, обжигает расслабленное сознание, игриво нашептывая планы на утро. Спустя полчаса Мидория внезапно понимает, что засиделся. Кофе давно выпит, пирожное покоится в самом надежном месте, а его глаза уже сонно слипаются и он сидит, уткнувшись в подушку, разморенный теплом и уютом, уже минут пятнадцать. Он рассеянно улыбнулся этому забавному результату своей маленькой прогулки и, наскоро застегнув парку, оставил чаевые на салфетке, а после довольный направился к выходу, ероша зеленые кудряшки. Посетителей за все это время не было, и он было уже подумал, что таких ненормальных людей, как он, в его районе нет, и все более-менее адекватные люди сейчас спят в своих теплых кроватях и не планируют выползать оттуда ближайшие пару часов. Но колокольчик на входной двери вдруг призывно зазвучал и в кафе зашел тот самый интересный и притягательный парень. Он выглядел немного уставшим и взволнованным, но, в целом, был, кажется, весьма доволен жизнью. За спиной у него успел появиться чехол с гитарой, увешанный всевозможными значками, а красную копну волос теперь поддерживала черная бандана с витиеватым орнаментом желтого цвета. Изуку невольно засмотрелся на него, чувствуя волны тепла и вдохновения, исходящие от этого человека. Он невольно захотел спеть под его игру на гитаре, что-нибудь легкое, но пропитанное осенней сыростью и холодом. Навеянные чувства не укладывались в голове и он, засмотревшись, впечатался ему в грудь с тихим стоном. — Простите, пожалуйста, — он залепетал что-то, перепуганный случившимся, — я просто… — Да ничего страшного. Красноволосый легко оборвал его на полуслове и, похлопав по плечу в чисто дружеском жесте, улыбнулся. Да так, что у Изуку весь мир в это мгновение перевернулся и опора почти ушла из-под ног. Благо, он уже успел вцепиться в ручку двери и поэтому что-то смущенно пикнул и выскользнул наружу, ошарашенный произошедшим. Теперь его одолевали смешанные чувства. Он никогда не верил в любовь с первого взгляда или что-то подобное. Но вот сердце, грозящее сейчас выпрыгнуть наружу от переизбытка эмоций и адреналина в крови, говорило об обратном. В голове блеснула буквально последняя ниточка надежды, за которую Изуку ухватился, как утопающий. Это не любовь. Нет. Это всего лишь симпатия на пару с благодарностью. Он милый красивый парень, и он смог вдохновить его на написание новой песни, разве это не стоит мимолетных порывов благодарности и его учащенно бьющегося сердца? Что-то внутри завозилось червячком неприятных сомнений, наталкивая на мысли о том, что он все специально выставил в другом свете, успокаивая себя. Но Изуку отмахнулся от этого, недовольный, и насупившись, скрывая покрасневшие от смущения щеки за длинным воротом вязаного свитера, побрел обратно в сторону парка, чтобы завершить начатое. *** Народ уже проснулся, и на улицу повыбегали детишки, торопящиеся в школу, и снующие туда-сюда за ними сонные родители. Изуку за всем этим наблюдал лишь краем глаза. Сидя на лавочке, он старательно выводил одну из песен Земфиры под восторженные аплодисменты немногочисленной публики. Такое развлечение по утрам уже давно его весьма забавляло, но в тоже время дарило покой и уверенность на весь оставшийся день. На улице холодно, порой даже сыро и с неба неприятно моросит, а он неизменно сидит на одной и той же лавочке и поет песни прохожим. И они улыбаются, они видят лучик света в нем, и ему от этого безмерно тепло. Освещать чей-то путь своим искусством, своим, так сказать, талантом, очень здорово, и это даже немного вдохновляет его на маленькие подвиги. После такого есть желание двигаться дальше, положительный заряд чужой энергии бьет ключом под ребрами и расцветает экзотическими цветами в сердце даже в лютые холода. Чужой восторг — это всегда приятно, и сегодня он снова утопает в людской любви. И как бы эгоистично это не звучало, купается в лучах своей маленькой славы. Изуку со вкусом растягивал слова давно известной всем песни на новый лад и довольно отмечал, как скучающее выражение проходящих мимо людей сменяется интересом, и они останавливаются, приближаясь к нему. Такой способ привлечения внимания ему еще Каччан рассказывал, когда они с ним пытались на этом быстро подзаработать. Люди слышат знакомую песню, улыбаются, но идут дальше по своим делам, проигрывая мелодию в голове уже самостоятельно, не нуждаясь в живых исполнителях. Но если поменять лишь пару нот, то люди все равно почувствуют эту почти незаметную подмену и неосознанно потянутся к тебе, потому что воспроизвести знакомую песню на новый лад, самостоятельно, без исполнителя они уже не смогут. Вот и все. Легкий выпад со шпагой и все царство у твоих ног. А стоит знать всего лишь-то пару простых вещей. Изуку такое сравнение нравится. Чувствовать, что музыка царит над людьми и даже ведет их за собой весьма захватывающе, ведь это, в первую очередь, касается его самого. Она давно захлестнула его с головой, а он отдал ей всего себя без остатка, понимая, что теперь ни дня не сможет без нее прожить. Музыка стала неотъемлемой частью его жизни. А осень — музой для вдохновения. Легкие порывы ветра, мягко касающиеся его волос, и безоблачное глубокое небо, абсолютно бескрайнее и недосягаемое, какое бывает только в октябре. Каждый осенний шорох навевает ему теплую улыбку, тянет за собой вперед, даря ему ценные минуты вдохновения. И он рвется вперед, воодушевленный новой идеей, ведь каждую осень из-под его пера вылетает новая песня, пропитанная его бушующими чувствами, и лучше этих моментов он еще не знает. *** Киришима наблюдает за ним со стороны, вернее, со спины. Стоит, прислонившись к дереву, и борется с диким желанием достать гитару и сыграть хотя бы пару аккордов для этого сильного звучного голоса, что пробирает до мурашек. Когда они столкнулись в кофейне, он бы ни за что не подумал, что этот милый смущенный мальчик обладает таким восхитительным голосом и может всецело властвовать над собравшейся публикой. Он легко привлекает к себе новых и новых людей. Они сначала с опаской поглядывают на время, видимо, боясь опоздать на работу, а потом растворяются в песнях этого зеленоволосого мальчишки. Киришима и сам толком не понял, как откликнулся на зов этого мягкого тембра и, бредя через сырую листву прямо по траве, остановился у него за спиной, прижавшись к дереву. Такое поведение было для него весьма странным, но импульс, который посылал тот мальчишка не оставлял иного выхода. Все тянулись к нему. Казалось, что в нем кроется родственная душа, подобно соулмейту. Он был божественным воплощением промозглой, но восхитительной в своих багряных красках осени. Киришима невольно любуется им со спины, неспособный оторвать взгляд от копны зеленых кудряшек и белоснежной кожи, ярко выделявшейся на общем фоне. От услышанного захватывает дух и Киришима, не выдержав тяги сыграть, достает гитару и, глянув на нее с теплом и любовью, нежно касается струн, легко подбирая нужные аккорды. Публика сразу обращает свое восторженное внимание на гитариста и довольно аплодирует ему. Изуку же лишь скосил глаза в сторону, слабо улыбаясь в благодарность, больше ничем не выдавая своей любопытной заинтересованности в происходящем. Концерт. Маленький концерт, посреди шумно дышащей осени в спальном районе. Бесконечно теплый, живой и яркий, цветущий улыбками на лицах исполнителей и собравшихся. И последние ноты звучат призывно громко в застывшем от изумления мире. Тягучее, безмерно сладостное мгновение тишины и гулкие аплодисменты двум молодым парням. Щеки у обоих рдеют от чужой признательности, и милая малышка тянет Изуку осенний букет из больших золотистый листьев клена. Вдохновленная публика постепенно расходится, неожиданно вспоминая о своей собственной жизни. И Киришима невольно замечает, как люди надевают маску неприступности и заворачиваются в колючий непробиваемый кокон серых будней. Да, это выглядит довольно странно и даже несколько неприятно. Но сейчас он понимает, что это его совершенно не касается и, нервно сжимая гриф черной гитары, поворачивается к зеленоглазому солисту. — Эм, ну, привет. Я Киришима. Изуку тихо млеет от сегодняшнего дня. Горячий кофе в уютной атмосфере, бескрайнее небо, плещущее жизнью и свободой, и этот чудаковатый, но безмерно милый парень, который тянет ему свою жилистую руку в честь очередной случайной встречи. — Изуку Мидория, — он лучезарно улыбается в ответ, сжимает чужую ладонь в крепком рукопожатии. Сердце от этого невинного жеста снова заходится в учащенном ритме, ненавязчиво напоминая о том, что этот Киришима чертовски привлекателен, — приятно познакомится. Физический контакт затягивается на неположенное время. Двое парней под ворохом осенней листвы не могут оторвать друг от друга взгляд, окрыленные своей внезапной находкой. Первым в себя приходит Эйджиро. Смущенно выдергивая свою руку из приятного тепла, он кидает якобы заинтересованный взгляд на серые многоэтажки, отливающие мерным сиянием в свете солнечных лучей, и зябко ежится от резкого порыва ветра. — Кхм, ну так еще увидимся, да, Киришима? Он вопросительно заглядывает в чужие глаза и сжимает кулаки в карманах в досадном предвкушении. Потому что он почти уверен, что ему сейчас скажут «нет», а лучше всего просто пошлют куда подальше, прямо как Каччан. Это же так правильно и привычно, что даже лучика надежды на другой исход, почему-то, нет. — Конечно, увидимся. Киришима снова прерывает ход его испуганных и ненормальных мыслей неожиданным ответом и машет рукой на прощание, растворяясь среди вновь ожившей природы, заметая следы сырыми листьями, как хитрая лиса. Изуку снова смеется, заливаясь мелодичным смехом. Его сравнения всегда такие забавные, что он не может удержаться от веселых смешинок, легкой поступью закрадывающихся ему в душу. Тепло окутывает его изнутри, мягко растекаясь по венам и легко касаясь его безмятежной улыбки. Такое чудесное утро можно, безусловно, считать хорошим началом для насыщенного дня. Теперь он бодр, полон сил и бурлящего внутри под ребрами энтузиазма. Нужно будет лишь заскочить домой за ноутбуком, а после устроиться в уютной квартире Очако, где его никто не потревожит, и можно будет начать работу над песней, слова которой уже так и рвутся с языка, требуя любви и свободы. *** Киришима почти ночью заваливается домой, безмерно уставший после трудного рабочего дня. И несмотря на тяжелую голову, полную всякой чуши, там яркой пульсирующей точкой все еще билась мысль об этом безмерно милом парне, Изуку. Он не помнит, чтобы когда-то ощущал что-то подобное. Тяга и влечение к этому зеленоглазому чуду, кажется, даже не дадут ему спокойно заснуть, сводя с ума. Он устало выдохнул, пытаясь избавиться от собственных переживаний, и растянулся на мягкой кровати во весь рост. Светодиодная гирлянда, которую он забыл с утра в спешке выключить, бледно-мерцала в полутьме разноцветными огнями. Он слабо подумал о том, что скоро придется покупать новую. Под гирляндой виднелись нелепые, как ему казалось, наброски, и несколько студенческих фотографий. Домашний уют все же навевал желание нырнуть под пушистое одеяло и унестись в царство Морфея. Но такому прекрасному желанию не суждено было сбыться. Стоило только Киришиме завернуться в махровые объятия своей удобной кровати и блаженно прикрыть глаза, как в дверь настойчиво позвонили, звонко разрывая тишину его маленькой квартирки. — Кири! Открывай, это мы пришли! Не узнать голос Мины было очень сложно даже в мега сонном состояние, и Киришима, громко зевая на ходу, поплелся открывать дверь своим нетерпеливым друзьям. Мина с Денки тут же шумно ввалились внутрь, напали на бедного Эйджиро с дружескими обнимашками и затискали его до мученических попыток вырваться. — Ну и где ты был весь день, недоразумение? — строго поинтересовалась девушка, стоило ее дружеским чувствам немного поостыть. — На звонки не отвечаешь, на встречу не пришел, дома нет. Что же наша любопытная лиса делала на это раз, а? Киришима обреченно вздохнул и поманил ребят с собой на кухню. Тихо щелкнула кнопка чайника, и звуки льющейся в него воды разорвали образовавшуюся после неудобного вопроса пустоту. Он легко забрался на подоконник, опуская взгляд на оконную раму, скользя взглядом дальше по пустынной улице, сияющей маленькими островками света, и сплел пальцы в совершенно непривычным для него жесте. Рассказывать об утренних событиях почему-то безумно не хотелось, даже несмотря на то, что Денки и Мина его лучшие друзья. Это казалось чем-то настолько интимным и важным, что рассказ об этом вызывал у него табуны мурашек по спине и олицетворял собой самое настоящее предательство. Денки завистливо вздохнул, вдруг четко осознав, что творится в глубине души его друга и, решив не донимать того никому не нужными расспросами, полез за своей любимой желтой кружкой и пакетиком растворимого кофе. Мина ошарашенно смотрела то на одного, то на другого. И даже не знала, кого теперь стоит мучать своими вопросами, а потому уселась на табуретку и, поджав под себя ноги, вперила растерянный взгляд в кружку с травянистым чаем, который успел ей сделать Каминари. Первые несколько глотков обожгли ее чувствительное горло, но после она, наконец-то, почувствовала любимый терпкий вкус. Такой чай прекрасно согревал ее в холодное время и дарил силы на борьбу с серыми скучными буднями этой промозглой осени. Несмотря на то, что она тоже много времени посвящала творчеству и порой отдавала всю себя без остатка, бороться с наступающей апатией было сложно. Эта противная хандра зажимала ее в своих тисках и не давала разглядеть ярких красок золотой осени, не давала насладиться величием неба и атмосферой момента. Но именно горячий чай и посиделки с парнями приносят в ее серые будни спасительное тепло и она благодарно улыбается, вдруг понимая, что уже не хочет никого ни о чем спрашивать. Легко понимает, что это что-то очень личное для обоих, и если они захотят, то обязательно поделятся с ней. А пока можно греть озябшие руки о ярко-розовую кружку и наблюдать за чужими забавными переглядками. *** Изуку все еще помнил про чужое обещание обязательно встретиться, и поэтому каждое утро снова и снова возвращался на старое место, пробуя на вкус новую песню, которая так легко вышла из-под его пера. Люди вокруг снова собирались восторженной толпой, и он каждый раз приносил домой то цветы, то букет кленовых листьев. И никак не мог сдержать безумно счастливой улыбки. Его творчество снова кому-то нравится. Третью осень подряд его песни находят отклик в чужих сердцах и привлекают даже самых холодных и отстраненных личностей. Видеть, как тает лед, сковавший эмоции человека изнутри, безусловно, прекрасно. Особенно если наружу выплескиваются чудесные положительные эмоции, а не он просто ломается под гнетом тяжелой реальности. Но все же, несмотря на чудесную отдачу публики, Изуку приходил туда ради одного-единственного гитариста, который забрал его сердце себе, а отдавать, видимо, и вовсе не собирался. С их встречи прошло уже две недели. *** Увидеть Киришиму сегодня Мидория никак не ожидал. Бесцельно прогуливаясь после сложной репетиции, он напевал себе под нос только что разученную мелодию и внезапно решил свернуть в магазин. Вообще-то он планировал поужинать в той самой кофейне, а домой, как обычно, ничего не покупать. Зачем, если он появляется дома раз в несколько дней и почти живет у Очако, потому что у нее его никто не беспокоит? А так обычно фанаты его группы готовы и ночью придти, лишь бы застать любимого солиста дома. Но сегодня ноги сами понесли его в другую сторону, и вот он уже выбирает, какой йогурт хочет съесть. Выбирает самозабвенно, так, словно от этого маленького выбора зависит целая жизнь. Изуку улыбается. Как минимум, его хорошее настроение от этого точно зависит. И вот, наконец-то остановив свой выбор на обычном клубничном йогурте, он разворачивается в сторону кассы и снова врезается в чью-то теплую грудь, пораженно замирая. Сверху ему лучезарно улыбается Киришима с таким же йогуртом в руках, как и у него. И что-то пытается сказать, но весьма безуспешно, потому что смех прерывает все его попытки. И вот они уже вдвоем смеются над этой неожиданной встречей, а Киришима смущенно предлагает обменяться номерами и созвонится, как будет время. Все естество внутри Изуку победоносно ликует и он, отвернувшись в сторону, чтобы скрыть алеющие щеки, согласно кивает и, продиктовав свой телефон по памяти, уносится в сторону касс, в спешке бросив йогурт на ближайшую полку. Киришима растерянно оглядывается по сторонам и пытается понять, точно ли это не глупая шутка его разыгравшегося сознания, но чужой номер телефона горит под пальцами, привлекая к себе его рассеянное внимание, и он радостно вбивает на дисплее «Зеленоглазое чудо» и опускает телефон в карман парки. Вечер явно удался на славу — его горящие от жгучего смущения щеки яркое тому подтверждение. *** Звонков все еще не было. Даже маленького сообщения не приходило на его телефон с неизвестного номера. Только друзья вели усиленную переписку в группе и пытались подбить его пообщаться с ними. Изуку отмалчивался. Угрюмо смотрел какой-то сопливый сериал, листая слишком длинную переписку друзей, и заедал свое горе яблоками. Настроение, такое возвышенное и счастливое, держалось несколько дней после той роковой встречи, а потом опустилось ниже плинтуса. И теперь его вдохновенное яркой жизнью и атмосферной осенью состояние моментально улетучилось, оставляя его наедине с чертовой апатией и болезненно-раздражающим ожиданием. Бездумно пялить в потолок, изредка цепляясь за фразы, льющиеся из колонок, было уже невыносимо. Изуку злобно захлопнул ноутбук, ткнулся носом в кровать. Поддаваться такой бессмысленной надежде было очень глупо с его стороны. У Киришимы наверняка уже была очаровательная девушка, ну, или парень. Такой красивый и чертовски милый, он точно не мог быть один. А он, как сопливая девчонка, повелся на свои ебанутые чувства, чтобы вместо парящей осени чувствовать отвратительную пустоту, разъедающую его изнутри. Следовало бы, наверное, пройтись, развеяться на улице, наслаждаясь холодной осенью и далекими точками звезд в небе. Выпить горячего кофе, грея озябшие пальцы о картонный стаканчик. Отпустить это навязчивое наваждение. Полюбили и хватит. Не всю же жизнь ему убиваться по этому охуенному парню. Но вылазить из кровати не хотелось абсолютно. Растёкшись бесформенной лужицей под одеялом, он корил себя за то, что так легко пошел на поводу у собственных чувств. Знал ведь, что зайдет в тупик и будет потом мучиться этим до безумия. Но разве он хотя бы себя слушает? Конечно, нет. Где-то под подушкой глухо зазвонил телефон, и слепая надежда, засиявшая в изумрудный глазах, исчезла также быстро, как и появилась. На дисплее высветилось сухое «Каччан». И он нехотя ответил на вызов, устало вслушиваясь в чужой недовольный голос на том конце провода. — Значит так, Деку. Оторвал свою квадратную задницу от стула, оделся и вышел на улицу. У тебя, задрот, есть только пять минут. Время пошло. Абонент резко отключился, не дав Изуку даже слова против вставить, поэтому он насилу вылез из кровати и натянул черные джинсы, попутно пытаясь привести непослушные лохмы на голове в порядок. Получалось это из рук вон плохо, и Изуку раздосадованно бросил это занятие, надел черную толстовку с принтом Всемогущего и выключил в комнате свет. Телефон снова противно завибрировал в заднем кармане джинс, и он понял, что его законные пять минут уже давно закончились и Кацуки, наверное, безумно разозленный сейчас поднимается на его этаж. Эта странная мысль вызвала прилив тепла в районе груди. Он слабо улыбнулся собственному отражению и застегнул красную парку, поправляя меховой воротник с капюшоном. В дверь настойчиво застучали. Изуку, довольно улыбаясь, быстро открыл ее и нырнул в чужие объятия, пряча покрасневшее лицо на чужой груди. — Ээ, Деку, ты чего? — Кацуки ошарашенно посмотрел на зеленоглазого, но все же обнял его со спины в ответ, позволяя тому расслабиться и отпустить свои слезы, — скажи, пожалуйста, что это у тебя такой защитный способ от меня, лады? — Мгм, — прозвучал ответ с тихими всхлипами, и Кацуки понял, что нихрена не понимает. Он думал, что задрот опять засиделся за своими песнями, которые он, якобы, считает ну уж очень глупыми. Хотя в глубине души он должен признать, что они ему безумно нравятся. А тут оказалась какая-то душевная травма. И кто посмел обидеть этого зеленоволосого ангела, теперь главный вопрос. — Ну все, Деку, давай, успокаивайся. Пойдем, погуляем, я тебе кофе куплю, мокко твое отвратительное, ты только не реви, а? Изуку поднял заплаканный взгляд на него и растерянно кивнул, пытаясь быстро вытереть слезы, и неловко улыбнулся, соглашаясь с его предложением. — Да, давай, это было бы очень здорово. Кацуки закатил глаза и, закрыв дверь на ключ, который он с трудом выудил из кармана чужой парки, схватил Деку за руку и потянул его за собой вниз по лесенкам. На улице было довольно-таки свежо и далекие звезды, как и думал Изуку, казались ему холодными изящными спутниками, затерявшимися во времени. — Ну чего застыл-то? Мне тебя через каждые два шага подпинывать надо, да? Бакуго романтиком не был, его вся эта чудесная атмосфера — звездочки, жемчужинки-хуежинки на небе и ворох золотистых листьев с багряными отпечатками солнца, не волновали вовсе. Да и не надо ему этого всего совсем. Он ведь пытался тогда в романтику, только Шото в итоге мягко намекнул ему, что ломать себя для друг друга ради такой мелочи абсолютно не стоит. И теперь понять возвышенные и несколько окрыленные чувства Изуку он не мог. Чего этот задрот стоит и на небо пялит с открытым ртом? Один черт знает. Поэтому он снова не сильно тянет его за руку, обращая внимание на себя, и уверенно шагает в сторону кофейни. Взять этому придурку его горячее мокко, а себе обычное капучино и пойти гулять. Пускай тогда на свое здоровье хоть два часа в пустоту смотрит. Если его такая эстетика устраивает, то тут он уже даже против не будет. Кофе приятно обжигало горло и будоражило изнутри. Но на глаза снова наворачивались непрошенные слезы, и Изуку бездумно повернулся к Кацуки спиной, пряча сырые дорожки на щеках. Говорить не хотелось снова. Изначально он пылал горячей благодарностью к другу детства за то, что он вытащил его из своего колючего кокона и заставил немного развеяться, но апатия снова вгрызалась в его плоть, ничуть не жалея. Хотелось упасть ничком на кровать и кричать на весь мир: «За что я заслужил к себе такое жестокое отношение вселенной?» Он обкусывал губы, вцепившись рукой в свой картонный стаканчик, и смотрел в темную гладь. Они с Кацуки стояли на мосту, вода под ногами тихо плескалась, переливаясь светом городских огней. Это утомляло и даже нервировало. Мир жил своей жизнью, а он из-за какой-то нелепой глупости завис в себе и не может выбраться даже с чужой помощью. От созерцания ночного города его оторвала надсадная вибрация в кармане и он, недовольно всучив свой стаканчик с кофе Бакуго, ответил на звонок. Хриплый голос на том конце провода рвано выдохнул, и Изуку услышал то, чего больше всего ждал последние несколько дней. — Эм, вечер добрый, Изуку. Не отвлекаю? — Нет, что ты, — испуганно пискнул он в ответ и довольно улыбнулся на немой вопрос Бакуго. — Я совсем не занят, — он забрал кофе из чужих рук, делая пару больших глотков, облокотился на резные перила, с удовольствием замечая, как в одно мгновение окружающий мир приобретает волшебные краски, и жизнь, кажется, уже струится через его душу, зовя с собой в новые дали. — Может, тогда встретимся? Завтра в восемь, в том же парке, Изуку-кун. Завтра в парке. Господи. Завтра в парке. Он снова увидит это чудесное создание и честно признается в своих чувствах. Завтра в восемь его судьба снова будет в чужих, но сильных руках. И Изуку заливисто смеется в трубку и соглашается. Легко и просто позволяет себе плыть по течению этой прекрасной жизни, восхищаться горячим кофе и верить, что он наконец-то каждый вечер будет петь песни под гитару, лежа на чужих очень удобных коленях.