Это не радует её

Колесо плавно меняло свой цвет. Синий, фиолетовый, красный. Плавно шло время. Прошла секунда, а потом две. Минута за минутой. Час за часом. Тусклый свет пробивался через занавески в тёмную комнату. Широкие стрелки уличных часов медленно передвигались, отсчитывая последние полчаса до рассвета. Небо из тёмно-синего постепенно становилось серым, белело, пока у Рюноскэ не сложилось впечатление, что оно исчезло совсем. Звёзды кто-то выключил из розетки, луну, как большое круглое пыльное зеркало, накрыли простынёй, облака, похожие на синюю вату, выжали насухо и отправили в мусорное ведро. Но он знал, что скоро появятся алые всполохи, и солнце выкатится из-за безликих домов. Лучи пробьются через окно, упадут на пол в комнате, согреют пустую и холодную постель. Рассвет всегда начинается одинаково, но утро каждый раз проходит по-разному. Акутагава сидит на широком подоконнике, сжимая в руке до побелевших костяшек телефон. На экране высвечивается номер, заученный им наизусть. Хигучи всегда обычно раздражается, если ей позвонить не по делу или когда она не в настроении. Напарница не отвечала даже тогда, когда дело касалось работы. Быть может, это один из её принципов — не брать трубку именно тогда, когда звонит он. Рюноскэ то и дело убирает дрожащий палец от зелёной кнопки, чтобы выключить телефон и включить его вновь. Экран вспыхивает в последний раз и потухает. "Она сейчас наверняка спит." Акутагава нетерпеливо щёлкает по прямоугольникам сбоку телефона, бегая глазами вдоль и поперёк экрана. Решимость снова наполнила его до краёв. Насколько его хватит в этот раз? Стоило ему только заново включить телефон — сомнения врывались в сознание и выталкивали позитивные мысли о том, что Хигучи возьмёт трубку. "Она не ответит." В верхнем правом углу стоит время — пять часов утра, шестой час, батарея заряжена лишь на двадцать семь процентов. Рюноскэ тянет тонкие пальцы, пытаясь дотянуться до шнура. Зарядка садится только потому, что он пялится на номер её телефона в полной темноте. Свет от ярких уличных вывесок падал на лицо Акутагавы. Уже не такой резкий и режущий глаза. И Рюноскэ, такой белый, как лебедь, только пряди его чёлки небрежно чернели, как будто их испачкали краской, казался единым со всем этим светом. Список контактов ничтожно короткий. Акутагава проводит пальцем снизу вверх. Цифры бегут перед глазами, сменяя друг друга, но он ищет именно те, заученные наизусть. Номер босса, номера Ящеров, младшей сестры и наконец-то.. Хигучи. У Рюноскэ сердце каждый раз замирает и падает в пятки при одном лишь упоминании о ней. Он зажмуривается и нажимает на зелёную трубку возле контакта "Хигучи". Идут гудки. Акутагава судорожно прижимает телефон к уху, подобрав под себя ноги и сжав в кулаке ткань пижамных штанов. Он часто моргает, стреляя взглядом из-под пушистых ресниц в окно, где уже с визгом носятся машины. И если бы у телефона был провод, скрученный в спираль, Рюноскэ накручивал бы его на свой бледный палец. Сердце стучит где-то в горле, ушах и, кажется, увеличилось в размерах настолько, что скоро наполнит весь живот. Акутагава кусает губы, прокручивает в своей голове все варианты разговора, заранее думает, что будет говорить, как оправдывать свой звонок... На другом конце трубки слышится копошение. Кто-то, укрытый ворохом одеял, выполз из своего тёплого кокона и раздражённо выдохнул. В голове Рюноскэ так и всплывает образ взлохмаченной, заспанной и злой Ичиё. Он представляет, как напарница потирает глаза, откидывается на подушку, а её синие, с голубым отливом волосы, рассыпаются по смятому постельному белью. — Какого чёрта ты звонишь мне в такую рань? — Акутагава впал в ступор. Хигучи недовольно сопела в динамик, теребя край одеяла между пальцами. Наверняка у неё сейчас настежь распахнуто окно, и морозный утренний ветер гуляет по полу, свистя между щелей. Лёгкая занавеска колышется в разные стороны, иногда вылетая за пределы окна. В комнате, во всей квартире, стоит леденящий холод, как и в безжизненных голубых глазах Ичиё. Она, как снежная пустыня, всегда скупа на эмоции и неприступна. Даже в пылу сражения Акутагава никогда не замечал, что у неё загорался огонёк. Будь то огонь надежды, ярости и гнева, азартный огонь. Иногда казалось, что Хигучи выстыла до самого своего сердца и больше не чувствует ничего. — Долго молчать собираешься? Либо говори, либо я иду спать, а ты идёшь к чёрту. — А... — Рюноскэ закусил губу, он ведь совершенно не придумал, с чего начать разговор. — Как здоровье? — Ты сейчас серьёзно, чёрт тебя подери? Ты звонишь мне в такую рань, чтобы спросить о моём здоровье? Ты сам не болен случайно? — Ичиё раздражённо фыркнула, наверняка сморщив свой чудесный аккуратный нос. Можно было бы узнать о недавнем ранении в плечо, но... не такое уж оно и недавнее. Прошло уже полтора месяца, швы ей давно сняли, и Хигучи, с ловкостью горной лани, бегала и выполняла задания. Такая сильная и волевая, каждый раз Акутагава восхищался ей. И всегда в плохом смысле восхищался тем, как темы для разговора с Ичиё убегали сквозь пальцы, будто вода, которую зачерпнули в ладоши. Она сама выстраивала между ними огромную стену, не давая Рюноскэ даже шанса подойти к ней чуточку ближе. — Я... просто хотел позвонить тебе, что... — Чтобы что? Не тяни, говори прямо. Ичиё зашуршала одеялом и, видимо, села, подложив под голову большую подушку. Она ожидала от него ответ, глухо постукивая кончиками пальцев по поверхности прикроватной тумбочки. Рюноскэ с удивлением отметил, что Хигучи не наехала на него за то, что обратился к ней на "ты". — Я... — Ты-ы? — Ичиё забавно протянула последний звук в зевке. — Говори бы... —...скучал. —... Чего? — Акутагава сглотнул и уронил голову на колени, крепче сжимая в руке телефон. "Я идиот." Становится настолько тихо, что Рюноскэ слышит, как гудит холодильник на кухне, как капает вода с крана в ванной, разбиваясь о гладкие стенки раковины. Сердце бьётся где-то в ушах, скатывается, застревает в артерии, пока окончательно не падает в пятки. Акутагава трясётся, как лист осины, который злобный ветер расталкивает в разные стороны. Хигучи, казалось, тоже перестала дышать. То ли от гнева, то ли от чего-то другого. Она будет насмехаться над ним? Сбросит трубку и отругает на работе? Что она сделает? Ичиё никогда не проявляла эмоций. И стоило кому-то поддаться внезапному порыву, смотрела с нескрываемым презрением и отвращением. Она считала, что чувства и эмоции делают людей слабыми и жалкими. Возможно, именно по этой причине Хигучи боялись, остерегались, боясь ляпнуть в её присутствии лишнего. Но Рюноскэ, словно преданный пёс, всегда и везде шёл за ней. Цеплялся за её пиджак руками, когда она шла слишком быстро, пытаясь скрыться от него в темноте переулков. Слушал её шёпот у уха, когда в очередной раз зажмуривал глаза, выпуская Расёмон. — Ты? — А... я. — Скажи ещё раз, что ты делал? Акутагава перевёл взгляд на розовеющее небо с ватой пушистых облаков. Слушал, как нетерпеливо Хигучи стучит кончиками пальцев по мебели и сопит, ожидая его невнятного ответа, пока первые лучи солнца золотили его светлые ресницы, и пока ветер из приоткрытого окна играет с прямыми прядками чёлки. — Рюноскэ. — Скучал, по те... точнее вам... — Ску.... чал? — Вы же сами просили правду... — Акутагава как всегда бубнел слова себе под нос, замолчал, ожидая реакции начальницы. А отвечала Ичиё достаточно долго, томя перепуганного собственной решимостью и относительной адекватностью реакции на его слова Акутагаву. Он с замиранием сердца вслушивался в каждый звук, доносящийся с того конца телефона. Хигучи пару раз зевнула перед тем, как замолчать на несколько минут. Рюноскэ казалось, что она сидит неподвижно и находится в замешательстве. А кто ещё скажет ей подобное? Никто, кроме Акутагавы. И этот белобрысый пугливый мальчишка всегда остаётся подле неё в независимости от её слов и поступков. Таскает ей по утрам горячий кофе, якобы случайно ворует ручки и без конца пытается набросить на плечи Ичиё белый пиджак. Рюноскэ встрепенулся, когда услышал, как Хигучи кашлянула. Она всегда делала так, если собиралась что-то сказать. Ичиё снова зашуршала одеялом, усаживаясь поудобнее. Снова покашляла, а кашель не предвещает ничего хорошего, и прислонила телефон ближе к себе. Акутагава понял это лишь потому, что уловил характерный шум в динамике. — Это... не радует меня. Понял?