again

      К своему ужасу, Он начинает задумываться.       О том, как вся их миссия воспринималась Нилом? Легко ли ему было предугадывать наперед каждый их шаг? Что значило для него встретиться там, в Мумбаи, спустя — столько — долгих — лет?       И о том, больно ли знать, что именно этот человек отправит его, Нила, на смерть, и безропотно принимать свою участь? Делать выбор. Каждый раз. Снова и снова.       Это жутко, но Он не находит ответов. Вопросы роятся в голове, они словно ядовитые жадные пчелы, укусами отравляющие мозг и пускающие дрожь вниз по позвоночнику. Они — предвестники ада, настоящие убийцы. Избавиться от них не получается от слова "совсем".       Он чувствует: его удел — ожидание. Бесконечное, тянучее, полное работы по созданию Довода и тоски. Забитое беспросветными потерянными буднями и удручающе одинокими ночами.       О ж и д а н и е.       Время течет вперед и назад, потом снова вперед. Он ждет того дня, когда дело будет сделано. Того дня, когда их пути пересекутся хотя бы на мгновение в этой новой вселенной.       Тогда Он сможет увидеть его, сможет увидеть Нила. Вновь.       Каким он будет?       Будет ли _он_ вообще?       Чем ближе время подталкивает его к этому дню, тем сильнее становится страх. В нынешней шахматной партии именно Он ведает общий расклад, обязательный конец всего сущего. Хуже пытки для ослабевшего измученного организма не придумать.       Что может быть разрушительнее, чем помнить, чем завершится очередной цикл?       Безвольное тело.       Разбитое стекло.       Пуля.       И брелок на красной нитке. Смятый рюкзак.       Н и л.       Его Нил, добровольно предпочитающий смерть во имя добра.       Так было, так есть и так будет всегда.       Спираль закручивается, чтобы вернуться к началу и, оттолкнувшись от исходной точки, продолжить расти вверх и вниз. Парадокс на парадоксе. Обстоятельства жизни как уравнение. У них нет шансов кардинально изменить значение, которое получится в итоге.       К своему горю, Он ловит себя на пагубных мыслях все чаще и чаще.       Заканчивая рабочий день и лениво перебирая бумаги с расчетами, Он на миг прикрывает глаза и видит. Видит звездное небо над Индией и матово-бледную кожу. Видит золото его волос и напускную небрежность идеально сидящих костюмов. Видит все — и в то же время не видит ничего.       А потому задается вопросом: знал ли Нил? Знал ли, каково это — прикасаться к руке, не желая увести от погони? Каково прижимать к себе за плечи? Целовать, теряя счет секундам?       Знал ли Нил все _это_?       Было ли _оно_ у них вообще?       Был ли шанс?       Он прокручивает в голове воспоминания по часовой стрелке и обратно. Анализирует по отдельности потерянный взгляд, просьбу принести колу (теперь понятно, откуда Нил пронюхал про его вкусы) и случайное касание вдоль по рукаву. Точно ли случайное?       Он возвращается в подсознание, не до конца разбираясь, что именно хочет обнаружить. И отпустит ли находка все его грехи. Но он делает это раз за разом, как слепец, Он бредет наугад, теряя себя и теряя дорогу.       Он закрутился.       Запутался.       Время идет назад и вперед, потом снова назад. Он ждет того дня, чувствуя, как замирает сердце. Мир без Нила большой и откровенно пустой. Безрадостный. Бездушный.       Ч у ж о й.       К своей печали, Он дожидается.       Вселенная схлопывается над макушкой, ударяет всем весом в грудину, когда Он видит Нила в первый (последний? который? его слегка тошнит) раз. И это убивает.       Потому что Нил — живой, улыбающийся, с горящими глазами. Настоящий. Такой знакомый, такой чертовски знакомый.       И Он протягивает к нему руки, четко понимая, что именно эти ладони однажды вновь отправят самое дорогое умирать. Во имя мира. Во имя света. Во имя других — тех, кто никогда не догадаются о жертве. Кому она совсем не нужна.       А Нил согласится, ради них — всех бедных, обездоленных, уязвимых. Он согласится ради их мирного сна и ради Него самого, потому что будет чувствовать наверняка, как это важно.       Нил согласится.       Он всегда соглашается.       И всегда у м и р а е т.