Не ходи в терновый лес

...а пока только тянет плуг месяц робко по небоплёсу. если вглядываться во мглу — чаща даже не улыбнется. — мглистый заповедник

Стены из тёмного дерева создают ощущение леса, ровно, как и царящий в них аромат. Морозная ночь наползает с потолка, где огоньки заколдованного света кажутся мерцающими звёздами. В носу щекочет хвоей, а руку — щиплет, царапает невидимыми когтями из стали, что пропорола ей кожу с той лёгкостью, будь вся Алина слеплена из тонкой бумаги. Кварцевые глаза смотрят на неё слишком внимательно, слишком цепко. Она, наверное, даже не дышит, хотя вопросы внутри клубятся, рвутся на волю, тянут свои тонкие руки с заскорузлыми пальцами, впиваясь в стенки гортани; карабкаясь по ней, чтобы впиться в корень языка и вызвать тошноту. Или это от вытекающего из пореза гноя напополам с кровью и лимфой? Кожа вокруг пореза чернеет, отдаёт болезненной, отравленной болотной зеленцой, прежде чем покрывается графитовой пеной, стоит содержимому склянки из тёмного стекла соприкоснуться с раной. Стены, кажется, давят на неё, вместе с голосом — глубоким, чарующим и таким сильным одновременно. Слишком нечеловеческим, словно его обладатель давным-давно разменял душу на саму Преисподнюю, ведь для демонов эта ноша несоизмеримо тяжела. — Алина, — произносит Дарклинг, пока стены наваливаются, жмут на плечи одновременно с тем, как в височные кости стучат два острых клюва, грозясь проломить. Почему её имя звучит так странно из его уст? Алина. Алина. Алина. «Эти глаза. Я их помню. Я помню тебя» — Алина? Она вздрагивает. Стены исчезают вместе с тёмным деревом, сменяясь холодным камнем. Аромат леса тает, смешивается с запахом дыма, влажных тел и алкоголя, ныне скорее разлитого, чем выпитого. Уединённость привидевшегося кабинета переворачивается, как игральная карта, обращаясь танцующими силуэтами вокруг, пока Алина обнаруживает себя в кресле, со стаканом чего-то, что определённо загорится всеми цветами. Возможно, там вообще что-то смешалось. Женя щёлкает пальцами перед её лицом. — Я, конечно, понимаю, что у тебя головокружение от минувшего успеха, но давай ты не будешь уходить в астрал, — она говорит немногим громче, чтобы перекричать общий шум. Алина краем глаза видит откровенно обжимающиеся парочки и совсем по-дурному смущается. Не будучи знакомой с обычаями ведьм, ей в новинку видеть подобную открытость. Даже после школы с её бушующим пубертатом. Женя сидит напротив на подлокотнике кресла, в котором до того со всей то ли лисьей, то львиной вальяжностью устроился Николай. Играющая с его волосами Зоя выглядит так, словно раскинулась на троне самого Сатаны, пока он сам спешно арендует себе апартаменты в мире людей. — Наша повелительница демонов снова замечталась? — она тянет слова, глядя на Алину искоса и скривив в усмешке накрашенные губы. Та едва двигает бровью. Почти лениво. Украденный жест. Мысль спотыкается, и она спешно избавляется от неё. Не время. На мгновение ей мерещится смех за плечом. Принадлежащий тому, кого не может быть на этой вечеринке, полной разврата. — О захвате Ада и том, что посажу тебя в самый грязный котёл, — Алина отфыркивается и обводит взглядом бар, в который их, наконец, удосужились впустить. Женя обмолвилась, что подобное случается довольно редко. Со стен на поддавшихся страсти студентов глядят пригвождённые волчьи головы. Алина мельком замечает оленьи рога, пару массивных рам за широкой барной стойкой; они блестят червонным золотом, но сами картины разглядеть в царящем, скорее, мраке и барашках перекатывающегося дыма не может. Свет рыжий, ластится по коже кресел и рисует блики на пузатых боках бутылок и стаканов. Алина опускает свой на низкий столик, в череду таких же, но пустых. — Уже метишь на место Тёмного Владыки? А твои аппетиты быстро растут, Старкова, — Зоя склоняется, и озорство, хмельное и злое, сквозит в её голосе: — Впечатлила самого Дарклинга, удержав трёх демонов разом. А старостой так и не стала. Озорство в голосе. Сталь — во взгляде. Алина подаётся вперёд, упираясь локтями в колени и подпирает ладонями голову. Кошачье любопытство и мнимо спрятанные когти. — Оставь свой пьедестал себе, Зоя, — она почти улыбается. И это почти искренне. — В конце концов, ведь долгожданное, наконец, произошло. И вместо первомальчика у нас перводевочка. Так себе поздравление, но на большее рассчитывать не стоит. Зоя всё так же ей усмехается, салютует своим бокалом, держа его так изящно, что Алине почти тошно. — Нравится тебе проезжаться по больным мозолям, Зоя, — вмешивается Николай со смехом и тянет её к себе. Захмелевший, лучащийся золотом и той магией, которой не овладеть заклинаниями. Зоя смотрит на него, и Алине секундно в дыму и сумраке мерещится что-то в её глазах. Она отводит взгляд. Не её это дело. Даже если показалось. — Ведь мы оба с Алиной пролетели, — Николай не выглядит расстроенным, скорее, иронично удивлённым. Особенно в свете тех событий, что скоро Академию посетит его старший брат. Алина выразила ему искреннее сочувствие и предложила в крайнем случае наложить на него какое-нибудь мерзкое заклятье со слизнями. Николай рассмеялся и дал ей ложкой по пальцам, чтобы она не только строила злодейские планы, но ещё и следила за кипящим экстрактом, пока он занимался подготовкой ингредиентов. В конце концов, пройти второе испытание им так и не удалось, и Высший Жрец, после устроенного представления, назначил им наказание в виде двух десятков отработок. По зельям. Никак не по призыву. Вполне справедливо, как заметила Надя. Которая разбиралась в вареве гораздо лучше Алины. Но не лучше Николая. Наверное, только это спасло её от позора. Алине же, глядящей на узорчатый потолок с лепниной переплетающихся в странных позах крылатых чудовищ, думается, что отец Ланцов всеми силами будет стараться не привлекать внимание к случившемуся. Она призвала трёх демонов на глазах у всех. Одновременно. И удержала их. Не то чтобы кто-то из адских князей ответил на вопросы прежде, чем их изгнал сам отец Ланцов, но произошедшее выглядело достаточно эффектно. Конечно, не так, как его ругань на них после в стенах кабинета. — И за это стоит выпить, — произносит Алина, не зная, к чему больше относит слова: к словам Николая или собственным думам. И, если в остальном у неё с однокурсниками есть разногласия, то после такого предложения они отходят на другой план. — И что мы, собственно, отмечаем? — она решается спросить, чем вызывает смех Жени. — Не помню, чтобы ведьм пускали в бар. Ведь нам положено что угодно, кроме привилегий. — Какая ты порой зануда, — Николай тоже смеётся, но веселье не достигает глаз. Уж слишком хорошо понимает. — Наступление Луперкалий, конечно же, — отвечает Женя. Лупер… что? Алина решает, что спросит позднее, и старается не так заметно отсвечивать собственным недоумением. — А то, что Зоя стала старостой, теперь открывает нам… новые двери, — добавляет Женя. Между нею и Зоей не царят адская тишь да чёртова благодать, но сейчас Алина не улавливает искрящих молний между Вещими. — Хотя, конечно, это не открытие адских врат, — замечает Николай, и Алина пинает его под столом под его же смех. Она тянется к своему стакану и делает глоток, пряча за ободом усмешку. Открытие адских врат. Ну да, ну да. И всё же она не скоро забудет лицо отца Ланцова, когда Дарклинг на вопрос, как подобное было допущено, безмятежно ответил, что это было его идеей. И, в конце концов, не соврал. Но лишь отчасти.

***

«Будет третий», — сказал ей Дарклинг. «Не надоело ли вам быть загоняемой мышью, Старкова?», — поинтересовался он таким тоном, будто предложил Алине продать ему душу. Сидя перед зеркалом и прочёсывая влажные волосы, она неустанно прокручивает в голове минувшие события. И не призыв трёх князей Ада с лёгкой руки Дарклинга не даёт ей покоя. В конце концов, этот самый покой в стенах Академии ей только снится. Даже вздумай она стать примерной ведьмой, всё равно найдётся тот сук, который был подпилен ею ранее. Зубчики расчёски цепляются на кончиках. Алина крепче сжимает челюсти, вспоминая чужие руки на плечах и голос, полнящийся уверенностью и спокойствием: «Кто приказал тебе напасть на эту ведьму?» Как выяснилось, никто. Демоны явились сами, не подчиняясь ничьим капризам и желая только одного. Чтобы полуведьма не возвысилась. Чтобы полуведьма не помогла изгнаннику. Изгнаннику. — Что случилось с Чёрным Еретиком? — спросила она тогда, утопая в кресле. Не лучшая благодарность, наверное. За спасение. За то, что Дарклинг не дал её руке отвалиться. Тот оторвался от созерцания исчезающей некротизирующей черноты с кожи. — Старкова, у вас такой шок, что на историю потянуло? — О каком изгнаннике речь? — допытывалась она и, прежде чем успела подумать, сжала его предплечье, не давая отстраниться. Даже если бы он вздумал. — И не говорите, что не знаете. Дарклинг поднял бровь. — Я полагаю, вы сами в состоянии ответить на свои вопросы, раз вам хватило времени, чтобы изучить бульварное чтиво, именуемое в этих стенах источниками достоверной информации, — произнёс он медленно, с расстановкой и разжал её хватку. Палец за пальцем. От тепла чужой ладони Алина напряглась, усилием заставив себя остаться на месте, а не вытянуться струной. Ощущение было необычным. А Дарклинг оказался без перчаток. — Вы юлите. — А вы переходите границы. — Не помню, чтобы это вас не устраивало. За мной охотятся демоны, и я хочу знать, почему. И кому так хочется уложить меня в могилу. — Возможно, кому-то надоело ваше любопытство, — отбил Дарклинг. — Не имей я достаточно доводов, то подумала бы на вас, — парировала Алина. И чудом ухватила призрак чужой улыбки. — Как приятно знать, что я всегда под вашим пристальным наблюдением. Дарклинг выпрямился, закручивая крышку на банке. Алина бросила короткий взгляд на полученное ранение. Теперь оно выглядело просто царапиной и не более. Ныла, пощипывала — только и всего. И более не горела огнём, не раздирала стальными когтями, хотя Алина в полной мере и не чувствовала всей этой боли, слишком обескураженная произошедшим. Она даже не могла вспомнить, как Дарклинг довёл (или дотащил?) её до своего кабинета и видел ли их кто-нибудь. Вероятно, у неё взаправду шок, потому что в ушах надулись вакуумные пузыри. Или тишина в стенах кабинета вдруг стала настолько плотной? Напряжение заклубилось, словно невидимый дым, и Алина подняла голову, скорее кожей ощутив чужое раздумье. — Чёрный Еретик, — медленно произнёс Дарклинг, глядя на неё сверху, — был заточен в возведённой для него тюрьме и обречён на вечные страдания. Его сила так же была отнята и заперта за девятью печатями, сотворёнными колдунами Высшего Совета. Совокупность этих мест зовут Тенистым Каньоном, и он нематериален в привычном для нас понимании. К тому же, каждая из этих точек до сих пор является несоизмеримым источником тёмной энергии. Предупреждая ваш вопрос, могущество этого колдуна было довольно велико, чтобы подобное исчезло по чьему-либо желанию бесследно. Даже по желанию Сатаны. — И, что, никто не попытался после овладеть этой силой? — Алина изогнула бровь. — Не поверю. — Думаю, желающие находились. Но будь это так просто, разве не наблюдали бы мы разрушения и череду всемогущих болванов? — Дарклинг окинул взглядом кабинет. Будь у Алины время, она бы сама осмотрелась как следует: велика вероятность, что в этих стенах таились секреты, способные рассказать о своём владельце куда больше, чем бы он сам пожелал. — Вдобавок, перед своим заточением Еретик проклял Сатану. Проклял. Звучало абсурдно. Алина вскинула бровь. Проклясть самого дьявола — для этого надо иметь воистину огромное эго. — Вряд ли это проклятие его проняло, — Алина хмыкнула. Дарклинг вторил ей, но всё же качнул головой: — Осторожнее, Алина. Все слова имеют силу. Алина была готова сыпать вопросами и дальше, но заставила себя притормозить, всё так же глядя снизу, как загнанный в угол кролик — на замершего перед ним удава. Глаза Дарклинга показались ей совсем чёрными, аспидными, бездонными. Она облизала губы. Скорее по привычке, нежели нервно, думая о том рисунке. Думая о чёрном небе, которое не было небом вовсе; о демонах, разозлённых и в какой-то мере встревоженных. Что могло бы побудить князей Ада явиться в людской мир? Явно не желание съесть по ведёрку мороженого. — Сколько лет живут колдуны? — наконец спросила она. Дарклинг моргнул. — Достаточно. Как вы сами знаете, наша жизнь соизмерима с магией, — он вернул банку на полку к дюжине таких же и тихо закрыл дверцы шкафа. Едва слышно щёлкнул замок, запирая собой все тайны. Алина подавила в себе мысль, что слишком жадно ловила взглядом каждую вещь в этом омуте. А именно им и был кабинет Дарклинга. Омутом. Кроличьей норой из сказки, и неведомо, куда она выведет. — А молодость? Возможно сохранить молодость на протяжении долгого времени? — С чего вообще такой интерес? — Не портите прогресс, — Алина хмыкнула, наблюдая за ленностью чужих движений. Дарклинг присел на край стола. — Считаете, что мы стали достаточно близки? — отбил он, почти передразнивая и заставляя напрячься. Не от страха. От неясного смущения. Он сбивал её с мысли. И это было очевидно. Точнее, это стало очевидно уже позднее, когда разговор был прокручен в голове не менее двух десятков раз. Алина раздражённо прочёсывает оставшиеся пряди, подавляя воспоминания, словно сгоняя рябь с водной глади. Дарклинг всё же ответил ей после. Способность сохранить молодость была так же прямо пропорциональна величине силы. Пожалуй, этим он скорее подтвердил имеющиеся догадки. То было не небо. На том рисунке? портрете? На клочке бумаги в книге. Не небо. Это были тени. И демон Дарклинга узнал не просто так, хотя и этому тот нашёл объяснение. Вполне логичное. Он ведь занимался магией призыва. Алина хмурится, встречаясь глазами с собственным встревоженным отражением. И вздрагивает, когда за спиной раздаётся фырканье. Она и забыла совсем, что не одна в комнате. — Готовишься, Старкова? — голос Зои окончательно разгоняет дурман размышлений. Алина через зеркало видит, как она садится на кровати, на которой лежала до того, читая что-то о манипулятивной магии, и развязывает синюю ленту на своих волосах. Потягивается после. Со всем врождённым изяществом, которое сквозит даже в этом простом движении. Кто бы что ни говорил, но место Назяленской явно где-нибудь на самой верхушке. На каком-нибудь троне. Несмотря на её неблагородное происхождение. — К чему? Я даже понятия не имею, что такое эти ваши «Луперкалии», — Алина показывает пальцами кавычки, не оглядываясь. Разглядывает тени под глазами. Она всё ещё плохо спит. С таким моционом в принципе здоровый сон не светит. Рука тянется к предплечью, чтобы потереть гладкую кожу. Никакого пореза. Никакой черноты и боли. Ей кажется, что должен был остаться шрам. Зоя за её спиной снова фыркает, успев переместиться к шкафу. Щёлкают сдвигаемые вешалки. Среди череды чёрного мелькают оттенки синего и бирюзового. Те, что подчёркивают смуглую кожу и яркость глаз. Её молчание настолько осязаемо, что у Алины сводит зубы. Она всё же поворачивается. — Что-то вроде Дня Святого Валентина, но только у ведьм? — была ни была, чем не попытка? Зоя согласно мычит. Чёрная копна волос покачивается, ниспадая на спину. Алина наматывает выбеленную прядь на палец, подавляя всякие ростки зависти. Куда уж ей. — Но гораздо веселее, чем у смертных. На самом деле, Луперкалии просто совпадают по дате с празднованием нелепого дня влюблённых. — Чем плох День Святого Валентина? — спрашивает Алина и не может скрыть недоумение в голосе. — Валентинками, наверное? — раздаётся от двери весёлый голос Жени. Сколь бы ни было мрачно в их комнате, с её приходом всегда становится… теплее? Словно кто-то разжигает очаг. Но Алина знает, что это пламя может быть вовсе не согревающим. И ей совсем не хочется нарушать это хрупкое равновесие. В конце концов, она сама не сахарная. Победа над Батибат это доказала. Призыв князей это доказал. Не говоря о прочем. — У нас есть танцы, — возражает она. Женя оказывается подле неё, касается волос, оглядывая так критично, что Алине хочется зашипеть. — Скука смертная, — та жмёт плечами. В своём маленьком чёрном сарафане с выглядывающими пятнами-рукавов и воротником белой рубашки она кажется героиней какой-то готической сказки. И такая непременно там должна найти своего героя. Зная, как Женя заглядывается на одного из сокурсников, Алина недоумевает, где у того вообще глаза. Впрочем, несложно догадаться, на самом деле: Давид смотрит в книжки, а всё свободное время проводит за исследованиями в области некромантии и портальной активности. Юное дарование Академии. Женя к нему периодически наведывается, чтобы после в комнате вздыхать, что ей, видимо, следует улечься на стол с развороченной грудной клеткой, чтобы Давид, наконец, обратил на неё должное внимание. — Луперкалии проходят в три этапа, — звонко начинает Зоя, повернувшись на носках и показывая один палец. Убедившись, что всё внимание соседок сосредоточено на ней, она продолжает: — «Сочетание». Мы, ведьмы, выбираем себе партнёра. Вся интрига кроется в том, что мы не знаем, с кем же нас сведут тёмные силы. Судя по мелькнувшей улыбке, Зоя как раз знает, с кем её сведёт тёмная сила в этот раз. Но Алина предпочитает смолчать, тем самым побуждая продолжить, хотя смущение накатывает волнами: как это, не знать, с кем проведёшь подобный праздник? Всякий День Святого Валентина она мечтала провести рядом с Малом или хотя бы получить от него валентинку. Безо всякого дружеского подтекста. В своих мечтах они непременно вместе ходили на танцы и гуляли до самого рассвета, целуясь под ночным небом. Мечты глупой человеческой девчонки. Алина сгоняет их, как насланный морок. — На колдунах будут маски, — подсказывает Женя, заметив её замешательство и не догадываясь об истинных причинах. — Во вторую ночь мы отправляемся в лес, чтобы провести время до рассвета под луной. Этот этап именуется «соблазнением», пускай надлежит воздерживаться. Но на деле почти никто этого не делает. — Ну, а в третью, — Зоя тянет слова, и глаза её хитро поблёскивают, — мы отдаём дань сути этого праздника. Охоте. Пожалуй, всякие валентинки можно было сжечь за ненадобностью. Или чтобы хоть как-то оправдать жар, поднявшийся к лицу. Алина обращается ко всем силам, чтобы не покраснеть. Но кто-то ей благоволит, потому что Зоя возвращается к выбору наряда, а Женя пересаживается на свою кровать, скинув туфли. Никто не замечает, как сама Алина тушуется. Совсем как на недавней вечеринке, где, видимо, была репетиция. Она прокашливается. — А Давид примет участие? — интерес осторожный, с деланным безразличием. Женя замирает, прежде чем жмёт плечами. — Участвуют, как правило, все. Ну конечно. Добровольно-принудительная форма. Кто бы сомневался. — А если… — она слова подбирает с ещё большей скурпулёзностью, не зная, как спросить, не выставив себя идиоткой: — А если я не готова? Зоя оглядывается через плечо. Если кто-то из них присвистнет, то остаток жизни проведёт в обличии какой-нибудь мерзкой жабы с бородавками. Кажется, это читается по глазам, потому что Зоя только щурится: — Самое время перестать сомневаться. Или ты всё ещё цепляешься за догмы Лжебога? Алине хочется сказать, что догмы Аны Куи едва кто-либо мог подвергнуть сомнению. А она с крайней строгостью относилась к поведению своих воспитанниц. Не суть важно, что все годы под своей крышей она укрывала полуведьму. — Я рассчитывала, что мой первый раз пройдёт… особенно? — проклятая бездна, она всё-таки краснеет! — Поверь, такое запомнится, — Зоя усмехается. Женя на неё шикает. Та кривится и отворачивается. Конечно, ей рассуждать куда проще. Ведь и участвовать в подобном она явно будет не впервые. — Ты вписала своё имя в Книгу Зверя, — тихо говорит Женя. — Это предполагает то, что ты готова. А то. Так готова, что поседела! Ту ночь лучше и вовсе не вспоминать. Алина хмурится и тянется к сложенным на краю трюмо записям. В конце концов, никто обучение не отменял, так ведь? И это поможет отвлечься от всяких смущающих и сомнительных праздников вместе с угрызениями совести. Хоть сколько ни отрицай, большую часть жизни Алина мечтала, чтобы у неё всё сложилось с Малом. И свой первый раз она видела только с ним, доверяя больше, чем кому-либо, и ныне на языке оседает противная горечь от осознания, что тому всё-таки не бывать. Но даже это не способно отвлечь от истерзывающих разум домыслов! Хочется послать всё в сам ад, к Тёмному Владыке, будучи обременённой теориями и догадками. Хотя, в самом деле, она сама не сможет объяснить, почему оказывается так важно разрыть эту могилу. Неужто оговорка озлобленного на заточение демона в самом деле так подействовала? «Проклятая кровь Морозовых» «Эти глаза. Я помню. Я помню тебя» Может ли их миру грозить опасность? Или же… Алина кусает губы. Так ли далеки были идеи Чёрного Еретика от её собственных? Жажды свободы от дьвольского гнёта и его же запретов? И не только его. — В прошлом году отец Ланцов так и не смог уговорить Дарклинга принять участие. Делаем ставки на этот? — вдруг тянет Женя, своими словами выливая ушат ледяной воды Алине за шиворот. Она смаргивает всякое оцепенение, оглядываясь, но не успевает раскрыть рта. — Да и в этом не уговорит, — хмыкает Зоя. — Хотя спит и видит, как бы остепенить его даже таким дурацким способом. Алина понимает, что никак не сможет сейчас сосредоточиться на рунических связях при всей необходимости залатать дыры в своих знаниях, хотя очень хотела настроиться на то, чтобы уткнуться в книгу и не думать ни о каких Луперкалиях, своём первом разе и истлевших надеждах. Вместо этого она снова берётся за расчёску, прокручивая в голове сказанное. Жрец и… что? Дарклинг? И Луперкалии? Видимо, всё замешательство отражается на её лице, потому что Зоя смеётся, прикладывая к себе вешалку с тёмно-синим платьем, расшитым тонкими серебряными нитями. Кажется, что металл и вовсе стекает. — А ты и не знала ведь. — Откуда мне такое знать? — бурчит Алина. Но любопытство пересиливает: — Зачем вообще пытаться втянуть Дарклинга в подобное? Он же… Она чертыхается. Ладно, старым его никак не назвать. Если только не окажется, что он куда старше, чем пытается казаться на самом деле. Сколько? Шесть веков, если Алина окажется права? Неплохо сохранился. — ...преподаватель, — заканчивает она неуверенно. Зоя отмахивается от этих слов, как от несусветной глупости. Платье отправляется обратно в шкаф. — Можно подумать, что кому-нибудь бы этого не хотелось. Алина тихонько прокашливается, стараясь не вспоминать тот же кабинет, чужую хватку на руке, пока Дарклинг обрабатывал ей царапину и смотрел так пристально, что у Алины едва не расплавились все кости; или его руки на плечах, когда он защитил её от демона. Не то чтобы Зоя не права… — Согласна, — добавляет Женя, хмыкнув. — Это был бы интересный опыт. Вот уж... Стоит попытаться найти в голове хоть какой-нибудь довод в пользу абсурдности самой мысли, но кроме недопустимости подобного между учащимся и преподавателем Алина не может ничего выдумать. Не станет же она выкладывать свои подозрения и надеяться на одобрение? Зоя её с грязью смешает под свой переливчатый смех. Так себе идея. Видимо, все эмоции всё так же отражаются бегущей строкой, потому что Зоя неожиданно продолжает пояснять. Как полоумной, конечно. — В это время никакие запреты не действуют. Да и у нас границы крайне размыты, Старкова, ты не в мире смертных, где подобное попирается законом. У нас заключаются браки со значительным возрастным разрывом. Луперкалии же… весёлый досуг. А вот отец Ланцов кого только не сватал Дарклингу. И этот праздник — ещё одна попытка. Вдруг свезёт настолько, что Дарклинг влюбится, женится, и получится отослать его куда-нибудь подальше от Церкви? В крайнем случае, может, кто-нибудь ухитрится его приворожить? — Что? Зачем? Зоя замолкает. Алина недоуменно мотает головой, глядя то на неё, то на Женю и ощущая себя глупым сурикатом. — Ты ведь чувствуешь это? — вдруг спрашивает последняя, приподнявшись на локтях. — То, что он таинственная сволочь? — откликается Алина, а затем добавляет: — Я чувствую... его силу. Даже больше, чем следовало бы. Шум леса, беспроглядная тьма небес. Ощущение расколовшейся под ногами земли. Женя кивает. — Дарклинг могущественен. Возможно, могущественнее всех здесь, пусть это не так явно. Но только слепой не ощутит в нём эту магию. И она, и его авторитет в Академии, как и в самой Церкви, являются серьёзной угрозой для положения нашего Жреца. Особенно в связи со скорым визитом Антипапы. И ему было бы выгоднее сослать Дарклинга куда-нибудь подальше. Думается, что всем было бы выгоднее отослать Дарклинга куда-нибудь подальше. Алина лишь мычит задумчиво что-то вроде «ну удачи ему», в голове снова обсасывая каждую услышанную ранее фразу, словно отполированную кость. «Его сила так же была заперта за девятью печатями, в людском мире. И каждая из этих точек является несоизмеримым источником тёмной энергии» Мог ли быть такой источник поблизости? Нет, она всерьёз считает своего преподавателя демонологии кем-то столь древним? Возможно, тем самым колдуном? Чёрным Еретиком? Ильёй Морозовым? Или кем-то из его рода? Чтоб провалилась Батибат со своим длинным языком! Да вездесущий ад, у неё так голова лопнет. Алина глубоко вздыхает и тянется к записям. Пожалуй, не так она представляла обучение в академии для ведьм.

***

В выбранном для «Сочетания» зале свет приглушённый, разливающийся янтарными каплями от массивных люстр. Они висят под самым потолком, похожие на гроздья сверкающих ягод. Шёлковая лента так и грозит выскользнуть из пальцев; гладкая и блестящая, она переплетается с другими такими же, красными и белыми, — все они завязаны вокруг массивного столба, что стоит в самом центре. Алина успела прочесть достаточно, чтобы иметь хотя бы отдалённое представление о грядущем. Но всё равно по коже стекает волна мурашек, касанием серебряного языка, стоит увидеть расставленные вокруг столба стулья. И восседающих на них колдунов, чьи головы, как сказала до того Женя, действительно увенчаны волчьими масками. Алина понятия не имеет, почему проведена параллель именно с «Красной Шапочкой», но пытаться разглядеть под ними хоть что-то бесполезно. Все колдуны, как один, облачены в чёрное, а руки скрыты перчатками — и всеми догадками изломайся в попытке понять, кто есть кто. Алина, глядя на них, застёгнутых наглухо, в своём маленьком чёрном платье без рукавов вдруг ощущает себя голой. И, несмотря на присутствие иных ведьм и их раздающиеся со всех сторон смешки, одинокой. — Не робей, Старкова, — над ухом раздаётся шёпот Зои. Алина оборачивается, крепче сжимая ленту в пальцах. Зоя усмехается: в жесте больше желания проехаться по её смущению, нежели поддержки. Но это помогает Алине расправить плечи и отвернуться со всем пренебрежением, впитанным в этих стенах. Когда стоящий на балконе второго этажа отец Ланцов возвещает начало первого этапа празднества, Алина знает, что он скажет: правила просты до безобразия, как в детской игре. Танцуй, пока играет музыка. Алина сглатывает, думая о том, что будет, когда она стихнет. В детстве полагалось занять стулья, но здесь… Она подавляет желание на миг закрыть глаза. Она вписала своё имя в Книгу Зверя. Она билась с демонами. Дьявола задери, что такого, если она окажется на коленях какого-то колдуна?! Вдох. Выдох. Никаких наставлений Аны Куи в голове. Ни лица Мала, ведь так не вовремя всплывают не прошенные воспоминания вместе с увядшими ростками первой влюблённости! Возможно, стоило выпить чего-нибудь крепкого перед началом. Алина кривит губы, усмехается, втискивает себя в роль смелой и безрассудной, в шкуру ведьмы. Тёмная помада делает её гротескнее — об этом она думала, смотрясь в зеркало перед самым выходом. Ранее она казалась осколком мира людей, но разве теперь не поползли по этому стеклу антрацитовые трещины, выплёскиваясь ядом мира потустороннего, к которому Алина принадлежит на целую половину? Она не знает, добрый ли то знак. И верная ли эта категория: расценивать подобное в качестве благого знамения. Но начинает играть музыка, и ей становится не до кольцевых размышлений: звуки скрипки затягивают в водоворот сначала неспешных движений, наклонов и поворотов. Алина вдруг ощущает себя тем самым ядом, что течёт по жилам. Перед глазами мелькают волчьи маски, лица ведьм, их тёмно-накрашенные губы и такая толща высокомерия в глазах, о которую расшибёшься, точно рыба о лёд. Ленты переплетаются друг с другом, а музыка, словно игривая девица, тянет за собой, как хватала бы за руки во время проведения всякого ритуала, где они, рабыни ночи, вот-вот утратят рассудок и здравый смысл; сбросят его, как кожу, чтобы слиться с тёмной энергией сущего. В лёгких отчего-то начинает гореть, а каждый последующий вдох не приносит облегчения. Алина видит переплетение белого, красного и чёрного, перебирая ногами в диковинном танце, но вовсе их не чувствуя. Кожа зудит от ощущения потусторонней силы, от могущества древних лесов и чего-то, что доступно лишь за гранью, пересечь которую можно лишь единожды. Насколько она близко подошла? Смотрят ли на неё колдуны? Чудится, что смотрят они, а с ними — и весь мир, и кромешный ад. В ином случае Алина бы подумала о том, что под последнюю категорию определённо попадает отец Ланцов, но ныне ей не до полных едкой токсичности размышлений. Лента из рук едва не выскальзывает, когда музыка обрывается. Резко, как лопнувшая струна. Расширившийся до немыслимых широт мир одним движением схлопывается, вновь становясь всего лишь залом в стенах Академии; всего лишь залом во время проведения старого римского праздника, итогом которого станет немыслимая для умов простых смертных вакханалия. Первозданное могущество более не распирает кости, не шумит листвой в голове, как без того гуляющий в ней ветер. Алина застывает, пытаясь поймать ускользающую нить времени, чтобы войти в этот поток: секунды оказываются текучей смолой и патокой, липкой карамелью, а она в них увязла, как насекомое. И выбираться сил нет совершенно. В голове гудит. Но что это? Влияние музыки? Алина достаточно времени провела в этих стенах, чтобы ощутить магический зов. Только едва это умаляет множество роящихся в голове вопросов. Время возвращается на своё место щелчком, смехом, скрипом сдвинувшихся стульев, стоит излишне пылким ведьмам приземлиться на чужие колени. Алина, дыша глубоко и надрывно, обнаруживает, что осталась стоять одна. И только её все и ждут, пока она, замерев, словно вкопанная, стоит перед единственным оставшимся свободным волком. Воздух вибрирует вокруг, и чудится, что лента в руках была поводком, за который её притянули, а она поддалась. Иначе не объяснить той тяги и странного ощущения, ничего не объяснить: дурмана в голове, как от благовоний, и дрожи в собственных костях, когда выпавший в пару колдун протягивает ей руку. С той галантностью, как если бы приглашал на танец. Возможно, тем оно и является, а Алина запрещает себе мешкать: вкладывает руку в протянутую ладонь и присаживается на чужие колени в звенящей тишине, которая расходится трещинами в следующую же секунду: — Раз уж все ведьмы сделали свой выбор, — раздаётся над головой звонкий голос отца Ланцова, полный такого странного довольства, что тянет взглянуть на него и убедиться: его ли это эмоции, — то долой маски с волков! Следом раздаются нестройные женские возгласы пополам со смехом. Знают ли ведьмы, кто выпал им в пару? Догадываются? «Долой маски!» «Долой маски!» «Долой маски!» Но слышит ли эти крики сама Алина? Или время снова замедляется, а реальность и вовсе по швам трещит, вспоротая тупым лезвием, ибо первый глубокий вдох приносит ей аромат леса. Горящие лёгкие инеевым узором опутывает морозная ночь. Вокруг раздаются возгласы разных оттенков эмоциональности, и среди них точно различим голос Жени, и, возможно, мерещится смех Зои? Вскрик Нади? Наверняка ей не послышался возглас Николая. Алина не может заставить себя повернуться, чтобы найти глазами знакомые лица. И шевельнуться тоже не может: оцепеневшая, заиндевевшая от осознания. Чужая рука на спине заставляет выпрямиться, словно к нагой коже прикоснулись калёным железом. Она прерывисто вдыхает. Ещё и ещё, пока сердце натужно бьётся в груди. «Ты ведь чувствуешь это?» Пальцы изламывает, когда Алина всё же заставляет себя потянуться к волчьей маске. Длинные клыки выглядят как настоящие, под стать вылепленной животной ярости. Глаз сквозь линзы не увидеть, но она уже знает, с чем столкнётся. С кем. «Но только слепой не ощутит в нём эту магию» Маска поддаётся легче, чем Алина могла бы подумать. Чужая рука всё ещё поддерживает её. Это почти ненавязчивое объятие. Почти успокаивающее, но достаточно крепкое, чтобы и мысли сбежать не возникло. Она закусывает нижнюю губу, отбрасывая маску, словно гремучую змею. Тёмные волосы немногим встрёпаны от неаккуратности её движений, но едва ли это может испортить вид. С некой злостью Алине думается, что ничто этот вид не испортит. Сердце грохочет, как полоумное, когда она оказывается лицом к лицу с Дарклингом. Кромешная бездна. — Вы… — только и получается выдохнуть, и то, едва слышно, потому что их видят остальные. Алина не может разобрать ни единого звука в поднявшемся шуме. Дарклинг даже бровью не ведёт, смотря только на неё. Кварц ныне не разглядеть в чужих глазах — до того они темны, словно два осколка аспида, вспарывающих её своей насмешливостью. — Почему? — Алина выдавливает из себя вопрос, где-то глубоко внутри интересуясь у себя самой, почему до сих пор не вскочила на ноги. Но её придавливает всей тяжестью и каким-то странным, потусторонним трепетом — тем же плотным воздухом, что искрит меж их телами. Напряжение нарастает, когда Дарклинг отрывается от спинки стула, чтобы выдохнуть Алине в самое ухо: — Ты так навязчиво лезешь мне под кожу, Алина Старкова, — о все боги и лжебоги, он усмехается; Алина задерживает дыхание, захлёстнутая чужой близостью и жаром дыхания. Всем этим внутренне расхристанная. Всё окутывает ароматом леса, дробя действительность, как зеркало, на куски. Она непроизвольно цепляется за плечо Дарклинга, когда он с ужасающей мягкостью заправляет ей прядь волос за ухо и добавляет: — ...что я решил, наконец, тебе ответить.

***

— Ну и как тебе? Понять, о чём вообще вопрос, получается не с первой попытки. Алина издаёт какой-то вопросительный и совершенно идиотский возглас, на что Зоя закатывает глаза и пихает её под рёбра. Алина едва не отрезает себе палец, шинкуя нечто с непроизносимым латинским наименованием. «Шинкуя», конечно, громко сказано. Из-за гнёта собственных размышлений Алина режет так медленно, что несчастное корневище вот-вот подскочит, выхватит у неё нож и само себя покромсает. — Я спрашиваю, — Зоя забирает у неё доску вместе с нарубленными кусками, чтобы бросить их в кипящий котёл; выливающаяся из него пена напоминает жидкий азот, — каково тебе оказаться в паре с Дарклингом? Украла мечты десятка студенток. Возможно, и её собственную. Алина надеется, что не отсвечивает лицом на всю аудиторию, но всей кожей ощущает, как к ним прислушиваются: возбуждённые шепотки стихают. И едва ли разговоры касались изготовления оборотного зелья, ведь нынешней ночью новоиспечённым парочкам надлежит отправиться в лес, дабы истомить друг друга перед кульминацией. Алина иногда чертовски ненавидит возвышенные эпитеты во всяких чрезмерно раздутых фолиантах. Но она, по своей глупости или по своему же несчастью, пойдёт в тот же лес. Вместе с Дарклингом. Который, вообще-то, их преподаватель. Который, вдобавок, может оказаться древним и весьма опасным колдуном? существом? Который спас её от стольких демонов, что впору бы ему нарисовать благодарственную медальку. Который, в довершение всего, ни разу не принимал участия в Луперкалиях, сколько бы его ни уговаривал отец Ланцов. (Алина бы взглянула, конечно, на эти уговоры.) Но почему сейчас? И его слова… «Ты так навязчиво лезешь мне под кожу, Алина Старкова» Было ли это угрозой? Или согласием? Подтверждением всех её (не)осторожных расспросов? Она шипит, потому что снова едва не отрезает себе фалангу, и быстро суёт палец в рот. Кровь тут же смешивается со слюной, отдавая железом и ядреной кислотой от того, в чём были перепачканы её руки. Пожалуй, схожую смесь растерянности, негодования и полного непонимания она испытала на этапе «Сочетания», хотя теперь едва ли сможет вспомнить, чем всё закончилось: собственный ступор оказался слишком глубоким колодцем. Кажется, кто-то даже умудрился возмутиться недопустимости подобного. То были или воздыхательницы Дарклинга, или же Женя, отчего-то всерьёз обеспокоенная подобным раскладом. Но куда больше было улюлюканья и довольства, но Алина помнит только отдалённое эхо, как будто кто-то понизил громкость окружающего мира на самый минимум. — А как бы ты себя чувствовала? — наконец спрашивает она. Зоя рядом жмёт плечом, проверяет половником консистенцию варева и остаётся довольна. — Замечательно, как и сейчас. Алина закатывает глаза. Ну ещё бы, ведь она с Ланцовым явно не просто так оказались друг с другом. — Хочешь выцарапать мне глаза и повесить перед зеркалом? Заставить блевать жабами или состарить меня преждевременно? — Алина замечает, что перечисляет лениво, переместившись к котлу, чтобы по каплям отмерить настойку Златоглазок. Янтарная жидкость переливается в стеклянной пипетке. Взгляд Зои проезжается по ней с ног до головы. Алина чувствует. — С удовольствием бы, но, — она закусывает нижнюю губу, — Дарклинг ничего не делает просто так. И мне любопытно, а потому… Алина косит взглядом, пока Зоя вглядывается в густую пену. — Живи пока, — добавляет та, а затем со всем своим проклятым изяществом накреняет котёл на пол. Алина чудом успевает отскочить в сторону, словно встревоженная птица. Землистого цвета жижа растекается по полу и едва не достаёт до мысков её туфель. В поясницу врезается высокий табурет, прежде чем и он опрокидывается с грохотом. Чудо, что позади никого не оказалось. — С ума сошла?! — рявкает Алина, обрубая раздавшийся со всех сторон хохот. Возможно, и жаль, что толкнуть спиной она никого и не смогла. Зоя поджимает губы. Почти расстроенно. — Оно никуда не годится. Видимо, ты перестаралась с каплями. Не витай в облаках, Старкова, — и усмехается, подмигивая. Алина сама готова выцарапать ей глаза. В эту же секунду. На куски разорвать, потому что щёки у неё позорно горят. Но от стыда или от злости — не разбери. — И помни, что сегодня ночь не только соблазнения, но и воздержания, — добавляет Зоя и удаляется под аккомпанемент чужого смеха напополам, о ад, с аплодисментами. Как же она зла на самом деле? Алина готова под землю провалиться от стыда и осознания проклятой беспомощности. Зелье пузырится на каменных плитах. Верно, вот-вот придётся сдавать результат, а у неё, как всегда, сплошные неудачи! Зое-то плевать, никто и бровью не поведёт. Алина вздыхает. И по сторонам даже не смотрит, не желая видеть ни злорадства, ни отвратительного сочувствия. Жалости. Хотя откуда в этих злобных существах ей взяться? Подошедший Николай аккуратно трогает её за локоть. — Давай помогу? — Подружке бы своей помог! — рычит Алина, притягивая заклинанием тряпку и опускаясь на колени. Не помешали бы перчатки. А лучше — волшебные феи. Она вздыхает. Ещё раз. И ещё. В какой момент всё стало так напряжённо? — Извини, ты ни в коей мере не виноват, — добавляет она тише и сдавленнее. Николай присаживается рядом, забирая у неё тряпку из рук. — Злость Зои иногда выливается через край, — он хмурится, а затем ухмыляется: — Порой буквально. Алина подумывает спихнуть его в эту лужу и будь что будет. Видимо, это желание слишком зримо, потому что Николай миролюбиво поднимает руки: — Милая, мне, конечно, идёт всё, но давай обойдёмся без ослиных ушей? Засранец. — Скажи мне лучше, зачем со мной любезничать? Если она всё же бесится, потому что… — ей вдруг не хочется заканчивать фразу. В голове всплывает украденный момент с последней вечеринки. То, как Николай смотрел на Зою. На короткое мгновение Алине показалось, что и она смотрела с тем же чувством в ответ, играя с его волосами. — Вы ведь и до того договорились, — она произносит совсем тихо, игнорируя возгласы вроде «Старкова, ты там живая?». Прикасаться ко всё ещё пузырящемуся зелью не тянет совсем. Николай по-прежнему не отдаёт ей тряпку. Кивает. — Договорились. Но ведь мы стремимся быть первыми во всём, не так ли? Случившееся задело её самолюбие. — Я ни на кого зелья не выливаю! — фыркает Алина, раздражённо заправляя волосы за уши. — И произошедшее не было чьим-то умыслом! Наверное. Николай качает головой и пружинисто поднимается. — Задумай она беду, ты бы так легко не отделалась. Хотя, куда вернее было бы вылить этот котёл на Дарклинга, ведь ты явно его не приворожила и не заставила участвовать. Или я чего-то не знаю, о могущественная колдунья? — и он тоже ей подмигивает, а затем произносит короткую фразу на латыни. Воздух вокруг них начинает гудеть. — Не мели еру... Алина моргает. Лужа на плитах враз сменяется тёмным песком. С губ вырывается выдох, полный облегчения, проклятий и снова облегчения. Новое зелье сварить она уж точно не успеет, но хотя бы ликвидирует беспорядок. Алина встаёт, отряхивая юбку. Ни в чью сторону подчёркнуто не глядит, напрочь игнорируя чужое существование. Пусть удавятся своим ядом. Если всем так стоит поперёк горла случившееся, что ж, она на это горло наступит. — Пожалуй, теперь мне понадобится скорее метла, а не тряпка. Николай ведёт плечами. Ещё юный, как и сама Алина, но хищник. Как и все остальные. Какой должна быть и сама Алина. Только постоянная потребность держать когти наготове изматывает куда сильнее, чем можно было бы подумать. — Ну так, потешим стереотипы смертных о ведьмах? — со смехом говорит Николай, и Алина не сдерживается: тянется и отвешивает ему подзатыльник.

***

Её всю пронизывает холодом до дрожи. И хочется думать, что собственная скованность да напряжение вызваны именно ночной прохладой, а вовсе не самой ситуацией. Ночь выдаётся ясная: луна на небе столь ярка, что Алина с лёгкостью может разглядеть тропу меж деревьями; ту самую тропу, с которой запрещено сходить. «Воздержание приветствуется, но в случае желания наших пар соединиться… Тёмный Владыка против не будет», — возвестила Зоя, в самом начале раздавая им корзины с молоком, кровью и ещё невесть чем. Впрочем, Алина запомнила фразу про необходимость «распечатать вишенки», адресованную ей лично с хитрой усмешкой. Она сглатывает, в пальцах сжимает травинки, вырывая их с корнем. Вишенки. Чтоб её. — И где же вся смелость великой полуведьмы? Верно было когда-то замечено: будь у греха голос, он бы звучал именно так. Право, ей тяжело смотреть на Дарклинга. Они сидят на поляне, разделённые только плетённой корзиной. Та любовно накрыта салфеткой, словно они явились на пикник. Своеобразный, конечно, пикник под луной и необходимостью лежать под её взором полуголыми. По крайней мере, именно так всё поняла Алина из объяснений. Соблазнение и воздержание идут рука об руку. — Не издевайтесь, — она кривится, хмурится и вообще в сторону смотрит. — Это всё ещё… — Ты могла не приходить. Сердце отбивает следующий удар где-то в гортани, не иначе. Алина вскидывается, ощущая себя ещё растеряннее. Хотя, казалось бы, куда больше?! Весь день она избегала его общества и скрывалась в коридорах Академии, стоило где-то на периферии появиться легко узнаваемому силуэту. Наверное, он ей в зрачки въелся. — Вряд ли бы вам хотелось выглядеть дураком, — замечает Алина без обиняков и обхватывает согнутые колени руками. — Но это всё-таки странно. И ощущается тоже. Странно. Алина не слышит тот лес. Магия не взывает к ней, явно укрытая колпаком чужого контроля. Она всматривается в лицо Дарклинга, губы кусает. — Что именно? — он голову склоняет к плечу. Лишённый своего теневого плаща, он кажется удивительно открытым. Расстёгнутый воротник рубашки позволяет разглядеть треугольник нагой кожи, родинку на ключице, почти возле ямки. Она кажется совсем тёмной в холодном лунном свете. Алина поднимает глаза выше, с прежним безрассудством встречаясь с Дарклингом взглядами, как ранее сражалась с демонами. Ну. Что бы она ни говорила, он красив. Настолько, что это должно отторгать, — так она думала всё время. Но любая другая ведьма с удовольствием оказалась бы на её месте, чтобы в этот миг выдёргивать ремень из шлевок чужих брюк. Так почему именно сейчас, в этот год он решил почтить Луперкалии своим присутствием? Алина вспоминает жар от его руки на собственной спине. Казалось, что он прожжёт её до костей, не говоря об одежде. Или это собственное воображение так разыгралось? Ведь в тот момент она сама чуть не сгорела: от ужаса, стыда и того волнительного опьянения, заполнившего до самых краёв, до кончиков пальцев и мочек ушей во время танца. — Мы ведь даже не… — она запинается и хмурится. — Нет, это было бы ещё страннее. Дарклинг вдруг смеётся. Чистый, искренний смех. Благозвучный для того, кем Алина его считает. Но ведь и самый прекрасный ангел когда-то стал чудовищем? Она перебирает мысли флегматично, не ощущая страха — не от своих теорий. — Будь мы парой? Она кивает, пытаясь это представить. И тоже вдруг улыбается. — По крайней мере, рыцарскую часть вы… — нет, не так, — ты выполнил успешно. Дарклинг вытягивается рядом на боку, подпирая голову кулаком. Казалось бы, промёрзшая земля его ничуть не тревожит. Где-то в корзине лежит плед. А ещё козья кровь, зачем-то молоко, устрицы и проклятые «вишенки». — Я слышал, Зоя едва не искупала тебя в оборотном зелье. Не будь даже заливающей поляну своим светом Луны, Алина бы всё равно не смогла скрыть слишком явное недовольство. Она кривится, замечая, как поблескивают чужие глаза. Конечно, ему смешно! Из-за него же это всё и происходит! Порой Алине хочется найти какое-нибудь заклинание, уничтожающее подобное соперничество как подвид. Хотя бы для того, чтобы самой не вестись на провокации. Не потому ли, стоя в толпе, она встала к Дарклингу вплотную, ощущая своим плечом — его? — Если так хотелось меня ликвидировать, то следовало пролить его на меня. В таком случае, — она вновь одёргивает себя на обращении, — тебе бы следовало радоваться, не явись я на сегодняшнее рандеву. Порывы ветра заставляют поёжиться, а вокруг то и дело слышатся разные звуки: от рычания до клацанья зубов. Отец Ланцов предупредил, что с тропы сходить не следует, дабы не напороться на иных существ, охотных до развлечений. Но рискнули бы они подойти, ощутив шквал силы Дарклинга, выпусти он её, как зверушку на поводке? Алина же вдруг замечает, что у неё колет пальцы. Не страхом вовсе, а жаждой прочувствовать это снова. Как предыдущей ночью, когда она оказалась на коленях Дарклинга; когда вдохнула его запах, а затем сорвала маску; как ранее, в лесу и в его кабинете, когда он туманно предупредил её. О дьявол. Она сглатывает как можно незаметнее, стараясь игнорировать поползшую по телу дрожь. Это что-то неправильное. — А ты бы не пришла? — Да, закрылась бы в женском туалете и плакала навзрыд, от того, что стала какой-нибудь полукошкой, — Алина фыркает, а после вдруг стихает, но не от собственной наглости, как если бы царящая ночь придавала ей большей смелости. Дарклинг глядит на диск Луны какое-то время, позволяя себя рассматривать, когда, вдруг говорит: — Спроси уже. Рука тянется к корзине, чтобы поправить край салфетки. Никудышная из неё ведьма. Если другие наверняка уже вовсю забавляются или же созерцают небо, романтично называя созвездия, то она сидит и не знает, куда себя деть. — Произошедшее на «Сочетании» ведь не было случайностью? Мы не просто так оказались рядом друг с другом? С губ рвётся иное. Но Алина прикусывает язык. Дарклинг скользит глазами по поляне, садясь. Вслушивается ли? Пока Алина смотрит в вырез его рубашки, на мерно бьющуюся жилку. Видимо, рассчитывая уличить во лжи при ответе. — В нашем мире не бывает ничего простого. Ну конечно. Она глубоко вздыхает, переводя взгляд на свои руки. — Это не ответ. — А разве я обещал тебе ответы? Он просто нарывается. Алина секундно жалеет обо всех упущенных случаях. Следовало действительно вылить что-нибудь на него. — А, может, пора бы уже? Или стоит подождать отворения адских врат? Твои слова на «Сочетании»? Демоны, узнающие тебя, словно на каждом повороте в Преисподней развешены твои портреты? То, что именно ты пришёл и помог мне справиться с Батибат? Повторяемые ею слова? Тот, кто её заточил? И всё то, что я ощущаю рядом с тобой, — этого недостаточно? — она не замечает, как рычит и перегибается через корзину, чтобы процедить каждое слово: — Так что будьте добры, сэр, дайте мне ответы. Дарклинг смотрит на неё, нависшую над ним, тяжело дышащую. Поступающий в мозг кислород, наконец, позволяет осознать то, как близко они оказываются друг к другу. Изогнутая ручка корзины врезается ей в живот, пока Алина буквально ощущает на своих губах чужой выдох. И улыбку — всей кожей чувствует; то, как она кости ей перебирает вместе с этим мягким тембром: — Захотелось искренности, моя милая Алина? Она проклинает себя за то, что смотрит не в глаза ему вовсе. И Дарклинг только пуще оскаливается. — Захотелось, — Алина отвечает тише, запрещая себе передёргивать плечами от мурашек. — «Проклятая кровь Морозовых». Вот что мне сказала Батибат. Вот кто её заточил, не так ли, Чёрный Еретик? «Моя милая Алина» — Способная ученица. Что ж, — Дарклинг тоже не в глаза ей вовсе смотрит, а когда всё же — смотрит, Алина не может сглотнуть, — давай поиграем в искренность.

***

Плед оказывается колючим. Стоя на нём на коленях, Алина старается не думать, каково было бы (или будет?) лечь на него голой спиной. Мысли в голове путаются, как встревоженные в улье пчёлы: жужжащие, копошащиеся, сталкивающиеся плотными тельцами. Стоит понадеяться, что руки не слишком заметно дрожат, пока она откручивает крышку с банки, наполненной козьей кровью. Один вопрос, один ответ, одно действие. Согласно ритуалу, им нужно улыбаться и произносить установленные всеми канонами фразы, но из всего получается только улыбаться. В случае Алины — немного нервно. Дарклинг стоит перед ней, лицом к лицу. — Какому наказанию Тёмный Владыка подверг изгнанника? — кровь вовсе не горячая, какой можно было бы её представить; вязкая и густая, она липнет к пальцам, тянется тяжёлыми струйками, капает. Алина прикасается к переносице Дарклинга, испытываемая его острым взглядом. Вовсе не рубиновой и не бордовой кровь кажется. Чёрной, как смола. Но смердит, как полагается крови. Дарклинг на мгновение опускает веки, позволяя оставить меж бровей смазанную линию. Принятием тёмного благословения. — Кровью Лиллит, — шепчет Алина, внутренне дрожа всеми струнами в ожидании ответа. Дарклинг молчит слишком долго. Или то время так мучительно тянется? Но промедление позволяет напряжению сконцентрироваться, разогнать всякую ночную свежесть: оно уплотняется магическим коконом, и ни разобрать в этом клубке, где чья сила. Они переплетаются, словно змеи, только Алина ощущает себя поглощаемой. — Заточил в древнем древе, на границе двух миров. О таком вам не расскажут в стенах Академии, — Дарклинг вновь на неё глядит, криво усмехаясь; достаточно зло, чтобы убедиться в лишний раз в собственной правоте. — Тёмный Владыка оставил его в полной темноте, где пронзающие тело терновые шипы высасывали из него жизнь и здравость рассудка. Алина вздрагивает. Кровь тонкой струйкой растекается по носу Дарклинга, и она спешит поймать её, только больше размазывая. — Тело? — вопрос получается сиплым, тихим, как у ребёнка, выпрашивающего окончание страшной истории, которая столь желанна и пугающа в одно и то же мгновение. — Сердце, — уточняет Дарклинг. — Пронзённое сердце. Рану нельзя было исцелить. Алина соскальзывает взглядом к его груди, укрытой одеждой. Остался ли шрам? Она сглатывает. Слишком громко, наверное. Но разве есть в ней хоть толика страха перед ним? — Почему нельзя было просто убить и терзать в Аду? Зачем столько… Мороки? Дополнительных трудностей? Звучит довольно цинично, но разве собирается она выражать сочувствие к тому, кто скрывает свою личину? Кто уходил всячески от ответа и чьи цели слишком размыты? Зачем Дарклингу быть в стенах Академии? Явно не для обучения юных дарований. Алина опускает руку, как плеть, вдоль тела. И не может не думать о том, что следы крови делают Дарклинга похожим на нечто первозданное, языческое. Божественное в своём мраке. Он опускает руку в банку. — Я уже говорил тебе, Алина, что в нашем мире нет ничего простого, — в голосе нет упрёка или раздражения — только раскладываемая истина. — Разве подлинная мука кроется не в том, что ты всё ещё жив, полон ярости, но абсолютно бессилен? Дарклинг касается её лба. Мурашки ползут по плечам от внезапного холода, от странности ощущения. Алина прерывисто выдыхает, трепещет ресницами, позволяя себе лёгкую передышку, иначе нервы в её теле лопнут, как натянутые до предела канаты. — Побеждён, — заканчивает Дарклинг, смотря на оставленный след. Алина не ждёт от него полагаемых в эту ночь слов, а потому вздрагивает, когда он почти шепчет, зачарованно и отстранённо: — Любовью падшего. — Сколько? — хрипло спрашивает Алина, слишком резко, слишком жадно, перехватывая его за руку. — Сколько это длилось? Лес вибрирует ожиданием. Или то древняя сила Луперкалий? У Алины в ушах шумит кровь. Грохочет барабанным боем. — Три века. Она смежает веки. Крепко, в стремлении вытравить два этих слова. — Силу пришлось накапливать по крупицам, — добавляет Дарклинг так буднично, так… Алина мотает головой. Любовью падшего. Отравленной любовью. — Это отвратительно. — Моей семье в принципе досталось только отвратительное. Что от Ковена, что от Сатаны. А теперь улыбнись снова, Алина, — он достаёт бутыль с молоком, промокает тряпицу, чтобы смыть с её лба кровь. — Почему молоком? Какой глупый вопрос. Такой же нелепый, как их действия. Дарклинг дёргает бровью. Излюбленный жест. — Я живу довольно долго, но до сих пор не имею представления, — произносит он, всё же усмехнувшись. И Алина вдруг смеётся, прежде чем тянется, чтобы стереть кровь и с его лица. Ощущая какой-то странный, необъяснимый самой себе трепет. В груди спирает невозможностью вдохнуть. Наверное, под влиянием этого чувства, этой ночи и внезапного откровения, крупицы открывшейся правды, она первой тянется к пуговицам его рубашки. Как бы то ни было, ночь длинная, а после произошедшего с Зоей ей меньше всего хочется пасовать, пускай смущение сковывает, нашёптывает прекратить немедленно. Алина не слушает его. Не думает о своих прошлых мечтах, о прошлых чувствах. Дарклинг не одёргивает её. Пальцам бы плохо слушаться, но Алина неожиданно легко справляется. Одну за другой пуговицы расстёгивает, обнажая чужое тело. Любая другая бы задыхалась от восторга, но Алина видит только шрам. Там, где под кожей бьётся сердце. Бурый рубец, рваная червоточина, как от разрывных пуль, производимых смертными, но куда страшнее. Такое не исцелить, и даже спрашивать глупо. Дарклинг стаскивает рубашку окончательно, пока Алина позволяет себе прикоснуться к этой отметке. Отметке, доказывающей, что он сказал правду. — Это ты века назад заточил Батибат, — шёпот рваный, надсадный. — И знал, что я столкнусь с ней. Подверг риску студентов. — Знал, что ты справишься. Только немного направил. Вытащил из кошмара. Спас от демонов. «Полуведьма не поможет изгнаннику! Полуведьма не возвысится!» Ей бы спросить ещё о многом, но догадки формируются в голове безо всяких ответов. — Подвергли меня опасности? — она поднимает бровь, вкладывая в голос как можно больше яда, щедро поливая им слова. — Хотя могли предотвратить. Дарклинг улыбается, заставляя прикипеть глазами к его лицу, пока под ладонью всё ещё ощутимо тепло кожи, шероховатость шрама. — Это было испытанием. Для тебя. — И раз мы здесь, я его прошла? Как и все остальные? Повеселился ты знатно, наблюдая за моими потугами, как за крысой в клетке, — ей хочется звучать как можно более колко. Но мысли то и дело кренятся к терновым ветвям, к шипам. В этом нет жалости — только осознание того, какова плата за ошибки. За желание быть свободным от оков. Дарклинг убирает волосы от её шеи. Алина задерживает дыхание отчего-то: от жеста веет странной, дробящей интимностью. Ещё большей — когда он цепляет её голову за подбородок, соскальзывает пальцами ниже, к тщательно выглаженному воротнику и повязанной под ним чёрной лентой. Её растапливает фантомным касанием к укрытым одеждой ключицам. — Всё веселье только впереди, моя милая Алина, — произносит Дарклинг. И этими словами раздевает её прежде, чем она сама тянется к пуговицам.

***

Алина ждёт, что окоченеет до онемевших пальцев, до стука собственных зубов, но холод не утягивает её в свои колкие объятия. Наоборот, в груди, кажется, солнце собственное горит и жжёт, как и руку, — ту, что соприкасается пальцами с рукой Дарклинга, ведь они лежат так близко. Так чудовищно близко, не разделённые ни корзиной, ни проклятыми банками, ни верхними слоями одежд, ни условностями, которые в мире смертных стали бы достаточно весомым камнем преткновения. Ныне нет ничего. Морозов. Осколок древнего могущества, древнего гения, древнего безумия. Алина не решается спросить имя, глазами из раза в раз соскальзывая к шраму на крепкой груди, но не от этого во рту пересыхает то и дело. Хочется повторить, что происходящее слишком странно. Хочется ощущать эту странность, а не удивительное спокойствие, натянувшееся нитью между ними. Той самой, что привела её к нему на «Сочетании». Той, что накатывает маревом могущества, ощущением присутствия чего-то незыблемого и первозданного, обитающего среди темнейших троп; истинного леса, где каждый шаг затянет всё глубже в тернии, а на небе не будет видно ни единой звезды. Попроси кто-нибудь Алину описать это чувство, она бы не нашлась со словами. Кроме тех, что жгут кончик языка. Так и должно быть. Лунный свет серебрит нагую кожу, и Алине на периферии чудится потустороннее мерцание их тел, но она только безотрывно в ониксовые глаза смотреть может, пока в голове разрастается белым шумом всё больший и больший хаос. Девять печатей, сдерживающих когда-то собранное в одних руках могущество. Одна из них, очевидно, находится на территории Академии — источника немыслимого количества магической силы. «Это было испытанием. Для тебя» «Полуведьма не поможет изгнаннику!» Не об этом ли говорили демоны? Проклятая кровь Морозовых. Илья в своё время растревожил тёмные воды, а Чёрный Еретик приумножил эти волнения до апогея. И поплатился. Три столетия заключения. У Алины с трудом в голове укладывается чужое хладнокровие после пережитого; Алине бы прочь бежать, ведь опасность подле неё, рядом с ней. Опасность рисовала кровью на её лице. Опасность затягивает её всё сильнее и вовсе не в пучины празднуемых Луперкалий. Опасность своими пальцами её касается, и дробит это прикосновение, волнует так, что Алина со всей ясностью понимает: уйти не сможет. Только в омут шагнуть. — Ты бы повторил это всё, представься такая возможность? — спрашивает она совсем тихо, одними губами, страшась разрушить эту звенящую, ночную тишину. Они лежат с Дарклингом, повернув друг к другу головы, и чужой взгляд задумчиво блуждает по её телу, вызывая необъяснимую дрожь и заставляя вдыхать судорожнее. Пусть она всё ещё укрыта защитой собственного белья. По ощущениям — до костей раздета. Дарклинг кивает. — Ты проклял Сатану, — напоминает ему Алина. — И разве мало было агонии? — Ему предстоит вкусить всю горечь этого проклятья, — туманно отзывается Дарклинг. — Но я бы повторил сделанное и повторю снова. Я не желаю быть рабом. Куски мозаики складываются воедино, с щелчком и желанием сдавленно охнуть. «Если Тёмный Владыка вам настолько благоволит и позволит победить» Вот что он сказал перед первым испытанием на пост старосты, но вовсе не для того, чтобы оскорбить. Не её. Как же сильна его ненависть, погребённая под толщей самоконтроля? — Ты сумасшедший, — говорит Алина со смехом, ощущая это удивительное, злое веселье; ведь есть хоть кто-то, разделяющий её чувства. — И не меньший монстр, чем Тёмный Владыка. Я начиталась о твоей жестокости и твоих методах. Дарклинг цепко смотрит на неё, заставляя вновь прочувствовать, что они лежат чрезмерно близко и от этого должно быть неуютно, но Алина не может поймать след этой проклятой неловкости. Ночь определённо пьянит, как и круглолицая Луна, наверняка смеющаяся над ними. Глупыми детьми, глупыми чудовищами. — И поэтому ты так стремилась найти меня? — вкрадчиво интересуется Дарклинг. — Не потому ли, что разделяешь мои мысли? Ведь ты умеешь читать между строк лицемерно написанных учебников. Не потому ли, что в этом закостенелом мире ощущаешь своё одиночество? Он тянется к её щеке, проходится костяшками пальцев со вспарывающей кожу мягкостью, как если бы Алина была нежным, но ядовитым цветком, который он вот-вот срежет, чтобы и дальше приглаживать лепестки. — Когда ты вписала своё имя в Книгу Зверя, он явился к тебе, — продолжает Дарклинг со всей безжалостностью, так разнящейся с трепетной лаской. — И потребовал повиновения. Исполнения приказа, когда придёт время. И приказ этот будет особенным, ведь и ты особенная, Алина Старкова. Об этом он тоже тебе сказал, не так ли? Она хочет отвернуться. Не раскрывать себя больше нужного, не выяснять ничего более, но выходит только опустить веки. Зажмуриться. — Это не значит, что я поддерживаю… — Нет, Алина, — голос Дарклинга звучит совсем близко, а выдохи касаются лица, как если бы он склонился над ней. Как если бы оказался запретно, маняще близко, что их дыхание могло бы перемешаться: вдохи и выдохи, запах морозной ночи, проклятых лесов — всё одно. — Я чувствую в тебе отголосок себя, — чужие пальцы соскальзывают на шею, оглаживая, приручая ненавязчивой, лёгкой лаской. — Чувствую в тебе силу, которую ты сама ещё не раскрыла. Её способность удерживать демонов. Его — повелевать сотнями в лучшие времена. Что случится, если сорвать печати? Какая сила вырвется в этот мир? Необузданная, древняя, первосотворённая — поддастся ли она контролю или сведёт своего обладателя с ума? И как Дарклинг тогда не поддался этому? Или всё же не осталось здравомыслия за вулканьим стеклом его глаз — одно только безумие? А оно заразно. Алина вдыхает судорожно. — А это значит, что нас таких двое, — говорит Дарклинг. Она силится открыть глаза, но чувствует жар его дыхания на шее, на ключицах — он обжигает, обтёсывает, будит в ней что-то, ранее невиданное. Ранее ею не ощущаемое. Дарклинг смещается выше; шуршит плед и трава под ним. Алина чувствует, как он запечатывает свои слова, прижимаясь губами к её лбу. Целомудренный, невинный поцелуй. Так почему же в груди змеёй скручивается осознание проданной души? Алина не успевает подумать, как вцепляется в крепкое предплечье, будто провалится вот-вот в кроличью нору или колодец, со дна которого никто не услышит её криков. Она потом не сможет вспомнить, сорвался с губ тихий стон или то было лишь её разыгравшимся воображением на грани реальности и помешательства, когда Дарклинг говорит, а лес вторит ему шёпотом листвы: — ...и таких, как мы, больше нет.

***

Её будит солнечный свет. Утро со всей своей злобной яркостью пробивается через незашторенные окна, безо всякого милосердия выдёргивая из пучин сна. Раздайся следом птичье пение, и Алина не уверена, что её стихийная магия не выбила бы окна. Она приоткрывает глаза, в первые мгновения не в силах уразуметь, где находится. А осознав, подскакивает в своей постели, как в кипящем котле, и вскрикивает. Но, возможно, вскрикивать и не стоило, ведь её окружают знакомые стены. Она в своей комнате. Но совершенно не помнит, как в ней оказалась. С правой стороны раздаётся недовольное ворчание. Зоя возится в постели, выныривая из-под одеял, лохматая и заспанная. — Чего вопишь, Старкова? — с явным усилием сморгнув пелену сна, она смотрит на Алину, а после закатывает глаза: — Принесли тебя на руках и уложили в кровать, как полагается укладывать ведьм-девственниц. Разве что в лобик не поцеловали. О. Поцеловали, но раньше. Хватает ума всё же не сообщать об этом. Но, к сожалению, никакая сонливость не препятствует разгорающемуся стыду. Алина закусывает губу и заглядывает под одеяло, обнаруживая, что всё так же одета в нижнее бельё. Стопка вещей обнаруживается подле, на стуле. — Кто? — тихо спрашивает она, не слишком-то желая услышать ответ. В голове шумит: от явной нехватки сна, от всего озвученного в ночи. От собственных мыслей, в конце концов. Ей бы найти кнопку их отключения, хотя бы на время. Зоя возводит горе-очи с таким страданием, что в ином случае ей можно было бы посочувствовать. Но Алина замечает на её шее несколько тёмных отметок и отметает всякое соучастие к собственной глупости. — Твой тёмный принц, кто ещё, — с бурчанием отзывается Зоя и яростно зарывается в одеяло. — В пять утра мы чуть в дверях не столкнулись, за что тебе спасибо. А ты спала в его руках, как младенец. А теперь не мешай и мне. Алина рассеянно оглядывает комнату, не в силах зацепиться взглядом ни за какую мелочь. Даже отсутствие Жени в своей постели она воспринимает слишком отстранённо. Дарклинг принёс её в комнату. Значит, тогда она провалилась в сон. Воспоминания тянут заскорузлыми пальцами. Алина не может вспомнить, о чём они говорили ещё, но в голове отчётливо всплывает стук сердца, как если бы часами ранее она могла заснуть на чужой груди. Лицо горит, как и ладони. Хочется окунуться в ледяную воду, но усталость тянет обратно, к подушке и к измучившей её всю лихорадке мыслей. Сегодняшней ночью должна свершиться кульминация праздника, и от одного воспоминания её сотрясает. Лучше бы от ужаса, а вовсе не странного предвкушения, словно внутренняя нить вновь тянет её, ведёт в руки Дарклинга. Чёрного Еретика. Осколка древнего рода, ранее считавшегося стёртым с лица Земли. Нужно что-то сделать. Что-то, кроме собственного желания вновь ощутить биение его сердца под ухом, вместе с теплом кожи и чувства всеобъемлющей надёжности; вместе со словами, что похожи на плетущуюся паутину. А она в неё попала, застряла, что ни шевельнуться. «Таких, как мы больше нет» Алина жмурится и с головой накрывается одеялом. Позже. Всё позже.

***

Она сама его ищет. Будь то странное притяжение, тёмный зов Луперкалий или чего-то более ужасающего, — не суть важно. Алина ловит себя на том, что вгрызается взглядом в каждого проходящего, выискивая знакомый затылок, силуэт, шлейф из теней, что тянется за широкими плечами; порой это похоже на руки, чьи пальцы в агонии цепляются за отвесы скал. Как всё перевернулось за одну ночь. Ей бы надо рассказать о случившемся Высшему Жрецу. Доложить, предупредить, но внутри не воют, не бьются о рёберную клетку инстинкты через каждый орган, что мог бы сжиматься и пульсировать — волнением, необходимостью что-то сделать. Так почему она этого не хочет? В голове то и дело звучит проклятый, зазывающий голос; он говорит слишком правильные, слишком нужные ей вещи. Дарклинг разделяет её мысли, её суждения. Или это она, спустя века, разделяет то, что не сгнило в заточении? То, что не выкорчевали даже столетия истязаний? «Разве подлинная мука кроется не в том, что ты всё ещё жив, полон ярости, но абсолютно бессилен?» Почему же ей не страшно, хотя должно быть? Почему же она только и может думать об этом изламывающем объединении, как если бы вся её сущность стремилась к нему, внемля зову магии, словно что-то в ней откликнулось, пробудилось? Алина выдыхает. Шумно, рвано. От каждой мысли, противоречивой, острой, как лезвие, у неё стучит в висках. Сегодняшняя ночь особенная. И если Алина придёт, ступит в лес… Женя зовёт её, но Алина не слышит, выскакивая из общей гостиной, подгоняемая, кажется, всеми демонами. Они бы наверняка улюлюкали ей вслед, чтобы зайтись мерзким, лающим смехом, когда путь проклинаемой всеми полуведьмы не заканчивается подле двери со знакомой цифрой, а приводит в артефактную. То самое тёмное чувство, нашёптывающее, обнимающее за плечи ласково, ведёт её, смазывая чужие лица, заглушая звуки. — Я ведь тоже часть твоего плана, не так ли? — собственный голос разрывает вакуум в ушах, несмотря на захлопнувшуюся за спиной дверь. Она находит Дарклинга в проходе среди высоких, уходящих под самый потолок шкафов. Артефактная в разы меньше библиотеки, но значительно опаснее. Всякие всплески силы в ней чреваты худшими в своей непредсказуемости неприятностями. Магия гудит — разнобойная, яркая и тусклая, затягивающая и отдающая — отовсюду, сковываемая наложенными заклятиями. Алина знает, что каждая безделушка, вроде обычного браслета из чешуи неведомого зверя на второй полке справа, способна наградить особым могуществом, а взамен — выжрать её существо и обсосать косточки. Дарклинг оборачивается, до того с особой осторожностью укладывая изогнутые куски костей в обитую бархатом шкатулку. Приглядевшись, Алина понимает, что это не кости вовсе, а рога. Возможно, оленьи. — Здравствуй, Алина. Ей не нравится его улыбка. Наверное, потому что ей хочется улыбнуться в ответ. И не хочется совсем, как и вспоминать отдалённо, из-под толщи воды, как спала в его руках, беззащитная и открытая. Нёс ли он её так же трепетно, как мгновениями ранее уложил осколки древних рогов? И не так же ли он смотрел на неё ночью, пока дрожащими пальцами Алина расправлялась с пуговицами собственной рубашки? — Я не верю в совпадения, — выпаливает она, сжимая и разжимая кулаки. Тянется, как раньше, чтобы ухватиться за края юбки, но нельзя показывать слабости. — Да и ты слишком древний для подобного рода развлечений. Для потери времени. Дарклинг поднимает брови. Неподдельно удивлённый? Пойманный врасплох? Алина не может разобрать оттенки, но в его голосе сквозит смех: — Это ты меня так старым назвала? — он прищуривается и передразнивает её: — Мне не позволено так «терять время» или тебя смущает грядущая ночь? В другой раз это бы её действительно смутило. Впервые попавшую под своды Академии полуведьму точно бы заставило зардеться и глаза опустить, кусать изнутри щёки. Но все они своего добились: она выдерживает, пусть внутри всё трепещет от волнения. От этого мгновения. От действительно грядущего, ведь она не может отрицать, что будет. И что оно, как и присутствие Дарклинга, действительно будоражит, как бегущее по жилам вино или приворотное зелье. Или сама магия, черпаемая ими из сердца мира. Её соседки не шибко придерживались воздержания, как и многие другие, но не собственная нерешительность выбивает из колеи. А бурлящая от напряжения кровь. В то время как остальные ведьмы и колдуны казались пресыщенными прошедшей ночью, Алина чувствовала себя натянутой тетивой. Звенящей, способной рассечь кожу до кости. — Осторожнее, Алина, — сказала Женя часами ранее. Да уж, сама осторожность. — Не опасаешься, что я могу раскрыть твой секрет? Впрочем, я даже не знаю, почему никто ещё не заметил, — Алина говорит, но за своими же словами осознаёт простую истину: легче всего скрыться на виду. Кто станет искать носителя древней силы? Кто задумается, что чародей из рода Морозовых мог выбраться, чтобы затеряться? Судя по взгляду Дарклинга, он с той же лёгкостью читает её мысли. — Они смотрят, но не наблюдают, — замечание почти льстит. — Разве что задаются вопросом о моём титуле. Но, вдруг понимает Алина, он сделал всё, чтобы она заметила. Это что-то значит. Что-то... В этот раз не Дарклинг сокращает расстояние между ними. Алина сама шагает — к нему, позволяя давлению магии обрушиться со всех сторон, постучать по каждой кости, но она только в омуты чужих глаз смотрит. Ни дать ни взять сейчас — обсидиановые стёкла, ведь в артефактной мало света, чтобы поймать кварцевые или стальные отблески. — «Таких, как мы, больше нет», — повторяет она нараспев, задирая голову. Перед взором мысленно то и дело мелькает шрам на чужой груди, зачитанные до дыр страницы книг. — Испытание, о котором ты сказал. Ты ясно даёшь мне понять, что я часть какой-то задумки. Или же ты не отличаешься от всех остальных под этой крышей и собираешься осмеять глупую полукровку? Но на на твоём месте я не стала бы размениваться на подобное. — И что бы ты сделала, будучи на моём месте? — голос Дарклинга стелет тенями, и они правда расползаются от его плеч, накрывают полки и закольцовывают их в плотный кокон. Лес безмолвствует, не тянет её, но Алина чувствует, что увязла в чём-то ином. Ни двинуться, ни отступить. Она позволяет себе улыбнуться, насыщая этот жест воспоминаниями о ненависти, испытанной в день своей инициации; о беспомощной злости, когда её повязали обязательствами против воли. — Я бы заставила пожалеть всех и каждого, кто причинил мне вред, — и произносит на выдохе. Алина кратким мгновением глядит на чужие губы. Дарклинг усмехается. Довольно, голодно, что в иной раз заставило бы отшатнуться, но ныне она только прикипает взглядом и, кажется, жаднее вдыхает. — Подобное взывает к подобному, — медленно говорит Дарклинг, со странной интонацией. Любопытством? — Поэтому ты здесь, не так ли, моя милая Алина? Рука сама тянется, чтобы коснуться его подбородка, колкой щетины; пальцы поднимаются выше, подушечками очерчивают нижнюю губу. Тепло выдоха ласкает, обжигает. — Ты многое умалчиваешь, — Алина приподнимается на носках, — и, очевидно, опасен. Что наверняка выйдет мне боком. Тени концентрируются, накладываются одна на другую. Кажется, они касаются её рук, плечей дрожью, лёгким плащом. Ощущением чего-то, что пробуждается внутри, разгорается. — Но? Конечно же. Было бы всё так просто. Благоразумные ведьмы держались бы подальше. Осмотрительные — доложили бы Жрецу Церкви и Совету. Алина никогда не относила себя ни к тем, ни к другим, к своему же (не)счастью. — Но почему же, — не голос вовсе — шёпот на уровне безмолвия, выдохом ртом в рот, — мне так хочется всё узнать? Влияние прошедшей ночи или что-то куда страшнее в своей неизведанности толкает их навстречу друг другу. Алина не знает, кто делает первый шаг, но в следующую секунду её пальцы оказываются в его волосах, а Дарклинг вжимает её всю в себя. Его рука оказывается на спине, горячей волной спускаясь на талию, обхватывая. Это не похоже на те немногие поцелуи, которые случались в старшей школе. Это ни на что не похоже. Алина приоткрывает губы и позволяет себе опустить веки, раствориться в ощущении. В груди закручивается плотный, жёсткий узел: с каждым движением чужого языка, ласкающего её собственный; с тем, как второй рукой Дарклинг придерживает её голову за затылок. Сердце то бьётся в грудной клетке испуганной птицей, то замирает, лишая дыхания. Или это чужие поцелуи выкачивают из неё весь воздух? Они отстраняются друг от друга лишь на мгновение, встречаясь взглядами. Алине печёт губы и немногим щёки — от колкости его щетины, но она не чувствует дискомфорта, ничего не чувствует, кроме желания вновь поцеловать его. Дарклинг смотрит же на неё, как на не решаемую загадку; уравнение, которое никак не хочет сходиться. Это тревожит, волнует и притягивает мотыльком к огню. Алина не может быть до конца уверенной, что ей не обожжёт крылья. Но Дарклинг тянется к ней сам, и всякие мысли выветриваются из головы. За спиной что-то хлопает. Алина в испуге отскакивает, вырываясь из крепких рук и теневого кокона, который тает, растревоженный. Она оглядывается судорожно, но никто не порывается войти. Возможно, кто-то случайно задел дверь. Дыхание вырывается с явным усилием, нажатием на внутренние меха. Алина судорожно заправляет волосы за уши и лишь спустя долгое мгновение решается взглянуть на Дарклинга. — Я… — начинает она, но больше слов не находит. Что «я»? «Я не хотела»? Чушь. Обвинить в собственных порывах Луперкалии и свою же взбудораженность от всеобщих настроений она тоже не сможет. А что сможет? Алина закусывает нижнюю губу, но только пуще погружается в фантомность иного прикосновения. Они только что целовались. Остаётся надеяться, что артефакты не способны разговаривать и не делятся сплетнями. Ведь сейчас они не повязаны условиями праздника. Ничем не повязаны, и то же время — друг в друга впаяны. Дарклинг проходится пальцами по волосам, пропускает пряди сквозь, не наводя никакого порядка. Дышит он немногим чаще, тяжелее. Алина может взглядом поймать, как вздымается его грудная клетка и как за усмешкой едва-едва проглядывает край другого чувства. Возможно, того же удивления? Но она не успевает разобраться ни в себе, ни в потёмках чужой души, когда Дарклинг обходит её и говорит напоследок, склонившись к самому уху и выбивая этим симфонию мурашек, что стекают серебром по позвонкам: — У тебя есть время подумать, хочешь ли ты всё знать.

***

Последняя ночь Луперкалий не балует лунным светом: мрак наползает из-за деревьев, ниспадает чернотой с укрытого плотными тучами неба, окутывая, забиваясь в распахнутый рот призрачным дымом. Нагие ветви не серебрятся ночным светилом, как и не стелется сталь по опушкам. Выдохам бы вырываться облаками пара, и воображение действительно рисует их, пока под ногами хрустят высохшие шишки да переламывающиеся куски опавшей коры. Ветки кустов безжалостно оцарапывают голые ноги, но боль не приходит ни секундой, ни минутой позже, ведь всё время сливается в одно тягучее мгновение, состоящее из погони по лесам. — Последняя ночь Луперкалий, — возвестил отец Ланцов, разведя руки и смотря на них свысока, впрочем, как делал всегда. — Волки охотятся на зайцев, а ведьмы — на колдунов. Исход этой охоты покажет, каким будет грядущий год. Будет ли он изобильным или скудным? Плодородным или бедным? Юные ведьмы переглядывались, пока воздух полнился их хихиканьем: нервным, полным предвкушения. Ночной холод заставлял их поджимать босые ноги, но ни одна из них не запахнулась в свой красный плащ, в которые они все были облачены согласно невесть кем придуманным обычаям. Красным Шапочкам надлежало вести охоту на своих Волков. И она началась с того мгновения, как Зоя, в роли не только участницы, но и старосты, дважды протрубила в загнутый рог. Громогласный, грубый звук прорезал ночное небо, всколыхнул ветви и взбудоражил ночную живность, прежде чем весь лес ожил криками, волчьим воем и переливчатым смехом отнюдь не беззащитных девиц, ринувшихся в погоню с норовом хищниц. Алина вспоминает белые шкуры, накинутые на нагие плечи, и свою попытку отыскать знакомое лицо, скрывающееся под тенью волчьей головы, пока сердце колотилось о рёбра отвратительным волнением. Собственное разочарование, когда она не обнаружила Дарклинга среди колдунов, было осязаемым: холод пополз по нагим рукам, что захотелось тут же укутаться в свой красный плащ и убраться прочь, в безопасность и тепло стен своей комнаты. Как и сказал Дарклинг, она думала. Весь вечер думала, доводя себя до исступления доводами, желаниями и попытками систематизировать хаос в собственной голове. И её приход в третью ночь должен был отмести всякие сомнения. От того и разочарование оказалось прогорклым на вкус. Возможно, оно бы нашло отражение на её лице, и кто-то бы это заметил, не упустив возможности проехаться по самооценке и застарелым мозолям, но Алина крепче сцепила зубы и заставила себя держаться, на выдохе и задержке дыхания, чтобы не ощутить, как скрутился в горле ком. Наверное, это и спасло её от излишне громкого оханья, когда вся суть встрепенулась от шквала чужого присутствия. За спиной, едва мазнув по периферии взгляда волочащимися тенями, ухваченным куском волчьей шкуры. Чёрной. Воздух затрепетал, зазвенел, пока каждый волосок на теле Алины вздыбился; пока в груди на мгновение ослабла и лишь туже стянулась пружина, выжимая судорожный, тихий выдох. Древняя магия властвовала этой ночью, а потому никто не смог услышать голоса, сравнимого в тот миг с шелестом ветра; никто, поглощённый накаляющимися страстями, не уловил, как встрепенулась полуведьма, ощутив призрачное касание жаркого выдоха в ухо. Никто не различил одного-единственного слова, сказанного тем, кого звали Чёрным Еретиком. Алина прочитала достаточно о проклятом изгнаннике, чтобы знать, что иные колдуны, покорённые желанным могуществом, нарекли его Беззвёздным. И эта ночь была благосклонна к нему, осколку древней магии, потому как он являлся её частью. — Беги, — сказал ей Дарклинг, и слово разлилось в костях, отозвалось лаской, приказом, ударом кнута; патокой от призрачно сжатых клыков на загривке. Беги. И Алина его послушалась.

***

Лес поглощает их всех, и перед глазами мелькают белые шкуры да тёмно-красные плащи, почти винные, почти чёрные, пока ведьмы снуют меж деревьев, настигая свою желанную добычу: Алина слышит воистину дьявольский хохот за спиной, но не оглядывается, позволяя себе раствориться в этом мгновении. В лёгких нагреваются тиски, которые вот-вот их сожмут вместе с колотящимся сердцем: его стук отзывается в каждой мышце, каждом хряще и суставе. «Беги» И она бежит, подгоняемая демонами, нежностью чужого голоса и всеми адскими проклятиями. Ступни жжёт, а всё тело покрывается испариной, пока не получается сделать следующий вдох. Алина петляет меж стволов, давно сбившись с тропы, головой вертит, огибая сомкнувшиеся пазлы из волков и красных плащей, когда вдруг холод смыкается на её запястье и тянет в сторону. Резко, бескомпромиссно. Она не ударяется спиной о дерево, прижатая к нему с аккуратной резкостью. Весь лес перед глазами расплывается, истлевает, разрываемый в клочья безднами глаз Дарклинга, когда он нависает над ней. Поймал. Волчья шкура темнеет на его обнажённых плечах разводами. Алине чудятся чёрные полосы извивающихся теней на вздымающейся груди, на животе, но она заставляет себя поднять глаза, заставляет дышать. Вдох, выдох. Ничего ведь сложного? — Ты пришла, — говорит Дарклинг, и всё происходящее в его голосе тонет, в одной интонации. Или это так кровь барабанит в ушах? Только Алина всё равно не может различить более криков и смеха; получается только коснуться ладонью тёплой кожи, прочувствовать, как бьётся это могучее, древнее сердце и как покалывает пальцы от такого простого жеста. Чем-то запретным и чем-то вседозволенным напополам. Не потому ли она ведёт ладонью ниже, ощущая крепость напрягшихся мышц; оглаживая, словно пробуя? — Уже решила, что мне придётся искать нового волка, — она улыбается? усмехается? Но точно зубоскалит, а после тянется свободной рукой выше, к шее, к лицу. Фантомные воспоминания обжигают. Не так же ли она прикасалась к его губам перед тем, как реальность раскололась на части? — И ему задавать десятки вопросов? — Дарклинг трётся щекой о её ладонь, совсем по-волчьи. Алина губы кусает и позволяет себе обвести абрис его челюсти. Остро, красиво. — Или этой ночью ты не хочешь ответов? Или же… Он склоняется и опаляет выдохом ей шею, а затем приникает губами, горячим, влажным языком. Алина задыхается, откидывая голову. Позволяет распробовать соль собственной кожи, пока жар концентрируется тёмным, порочным желанием. Вожделением. — ...ты готова дать ответ мне? — не голос, а звериное урчание, заставляющее думать о том, каково было бы обхватить Дарклинга за пояс ногами. — А какой был вопрос? — сплошная игривость, изламывающаяся на самой грани. Всё ещё слишком неопытная для этих игр, но с другой стороны… — Способная ученица, — Дарклинг усмехается, прихватывает зубами кожу, пока руки гуляют по её телу, забравшись под плащ. Безо всякого бесстыдства, и Алину половинит этой уверенностью в достижении желаемого; половинит и вспыхивающим удовольствием, накатывающим возбуждением, словно её тело раскрывается, разгорается и навстречу льнёт: физически и вспыхнувшей силой. «Ну почему же мне так хочется всё узнать?» Такая безрассудная смелость. Такая всепоглощающая жадность, ведь Алина помнит всё огниво объятий, безумие поцелуев и мощь, что трещала вокруг них молниями. Казалось, ещё немного — и они бы растерзали сеть заклинаний, наложенных в артефактной. Только сейчас вокруг один лес, но вовсе не тот, что Алину преследует день ото дня — аурой, терниями, которые цепляются за одежду, оставляют царапины на изнанке кожи. И она вся — на блюде поданная, ведь Дарклинг опускает взгляд на её шёлковую сорочку, что скрывалась под плащом; на судорожно вздымающуюся под ней грудь и покрывшуюся мурашками кожу. Алина ощущает, как сдаёт позиции её тело бьющейся на шее жилкой. Антрацит глаз Дарклинга ловит и это. И она только рада, что за спиной — могучее дерево, которое вполне может спасти от позорно подкосившихся коленей, когда Дарклинг проходится пальцами по её ключице, до плеча, задевая тонкую лямку. А после срывается ниже и повторяет движение над самым краем сорочки. Трепет касания изламывается, стоит ему вжать её в ствол и вклинить колено между ног. Алина не замечает, как первый стон, голодный и удивленный, вырывается из горла. Перед глазами плывёт картинами собственного воображения. Или не только ими? Призрачностью будущего, далёким и близким ощущением крепкого тела под собой и перелива обнажённой кожи в свете бесстыдно выглянувшей Луны. Чужие руки обхватывают её грудь сквозь ткань, заставляя выгнуться, вздрогнуть, вжаться в колено в слепой необходимости ощутить это острое, сладкое удовольствие, которого всё же слишком мало. Внутри, в низу живота всё страхом стягивается и предвкушением. — Мой ответ этой ночью — ты, — она шепчет или хрипнет, пока царапает ногтями крепкое плечо. Дарклинг притягивает её к себе, обнимая за талию одной рукой. Их тела соприкасаются, и более всего Алина жаждет стянуть с него волчью шкуру, чтобы обхватить за шею, ощутить, как волосы на загривке покалывают ладонь. Каково это — пройтись ногтями по крепкой спине? Каково — ощутить его всей сутью? Алина думала о нём. И вовсе не как о том существе, от которого стоит держаться подальше. Только о желании оказаться как можно ближе. Она цепляется за плечо Дарклинга и неожиданно смеётся, одурманенная волшебством и пороком древнего праздника, что окутывает их одеялом темноты, как своих детей. — А разве не мне положено было тебя поймать? — шепчет в поцелуе, пока руки Дарклинга, кажется, трогают её везде, клеймя. И она вся, целиком и полностью, горит. И только большего жаждет. Шёпот выливается из губ в губы. Улыбкой, обещанием. Согласием на что-то, о чём сама не ведает: на тайны, на опасность и возможность доверия. И, наконец, позволением увести себя в глубины мрака и проклятых троп, когда Дарклинг улыбается ей со всей нежностью тирана, всей кавалькадой демонов, которые страшнее любого адского чудовища. — Тогда, моя милая Алина, — произносит он, цепляя пальцами тесёмки плаща и развязывая их с дробящей лёгкостью; плотная ткань опадает к её ногам последним бастионом, — ты забрела не в тот лес.