ᅠ
28 октября 2020 г., 12:36
i.
Когда это случается впервые, его зовут Ингвар, он солдат в армии Александра, совсем юный и мало смыслящий в военном деле. Единственное, что он понимает — завтра будет первая в его жизни битва, и прольётся чья-то кровь, а внутри всё свербит от страха и предвкушения.
Его товарищи, боясь, что грядущий день будет последним для них на этой земле, ищут утешения в объятиях проституток. Ингвар за дни долгого пути привык, что рядом с лагерем солдат, словно по мановению руки шаловливого бога, возникают шатры, из которых измученных дорогой солдат манят едва ли прикрытые женские формы. Сам он, никогда не решавшийся последовать за зовом желания, и в этот раз старается обходить стороной место, откуда доносятся переливчатый смех и нарочито громкие стоны. Но любопытство всё-таки сильнее упрямства, потому что не скосить взгляд в сторону лагеря гетер, пока он набирает хворост для подпитки костра неподалёку от него, очень сложно. И именно тогда он видит его.
Он знает, что для городов, особенно больших, встретить мужчину, зарабатывающего себе на хлеб таким образом — не редкость. Но недалеко от расположения войска? О таком ему слышать не приходилось. Да и зачем? Если кто-то из солдат предпочитал ложиться с мужчинами, найти партнёра для этого можно и среди товарищей, к тому же, за такую связь не нужно платить.
Ингвар слишком долго стоит, рассматривая его: он ещё не мужчина, но уже и не мальчик, судя по мускулистому телу, никак не прикрытому хитоном, и, наверняка, выше него, учитывая длинные ноги… В какой-то момент он понимает, что и за ним тоже наблюдают, и смущение слишком отчётливо проступает на его щеках, он хочет уйти с высоко поднятой головой, но губы напротив растягиваются в кривоватой улыбке, а широкая ладонь раскрывается в приглашающем жесте. Ингвар делает несколько шагов вперёд, сокращая расстояние и наступая на глотку собственной гордости, и вкладывает свою руку в чужую.
В коротких перерывах между жадными поцелуями, бесстыдными прикосновениями и хриплыми стонами он узнаёт, что его зовут Артемиас, и, стараясь не показать смущения, называет своё имя в ответ. После они практически не говорят, а Ингвар так и не возвращается в свой лагерь с хворостом для костра.
Когда первые лучи солнца выглядывают из-за горизонта, он понимает, что влюблён, но войску пора выдвигаться, поэтому они целуются последний раз, и Ингвар, пообещав, что ещё обязательно вернётся, уходит, сжимая в ладони монеты, которые Артемиас, наморщившись, отказался забирать у него, и присоединяется к другим солдатам.
В свою же первую битву он убит копьём в сердце, последняя его мысль о так редко встречающихся серо-голубых глазах Артемиаса и о том, что он не сумел сдержать обещание.
ii.
Игорь — младший из сыновей князя, многого от него не ждут, многого не позволяют, у него нет своего удела, у него ничего нет, кроме рода. Любой бы на его месте был недоволен своей участью и отправился отвоёвывать себе кусок земли, но не он. Игорь слепо следует за отцом везде, лишь бы быть ближе к его дружине, быть ближе к нему. Его не пугает ни одна из церковных епитимий, ни даже угроза отлучения от причастия, если кто-то узнает о них, вспыхнувшее между ними чувство куда дороже. Он живёт от одной тайной встречи до другой.
А потом после очередного завоевательного похода отца возвращаются все, кроме трёх человек, и он среди этих троих. Глаза застилает красным, и всё меняется.
Ещё при жизни ему дают прозвище Кровавый.
iii.
Когда на Россию обрушивается страшная болезнь, Игорь — лекарь. «Моровая язва» уносит жизни сотнями, люди, только что спокойно шедшие по улицам столицы, падали замертво, чудовищная паника и истерия захлестнули Москву. Но он остаётся спокойным и отрешённым, он хороший врач, но как спасти людей от мучительной смерти ему неизвестно, поэтому только и остаётся, что с сочувствием наблюдать за утекающими сквозь его пальцы жизнями и стараться не прикипать к своим больным, им всё равно не помочь. И у Игоря получается. Пока не появляется он.
Это счастье, что они встречаются, если можно назвать счастьем обстоятельства их встречи — Артемий из небедного дворянского рода, не успевший вовремя покинуть Москву, лишь это даёт ему право на появление у его смертного одра постели лекаря. Несмотря на исполосованную ужасающими язвами кожу, Игорь влюбляется в затянутые пеленой усталости серо-голубые глаза и слабую улыбку — он продолжает улыбаться при каждом появлении доктора, даже зная, что ему осталось совсем недолго.
— Мне жаль, — едва разлепляя сухие губы, шепчет Артемий в один из дней. Наверное, тогда они оба уже знают, что он последний.
— Жаль? Умирать? — грустно спрашивает Игорь, пытаясь выдавить из себя успокаивающую улыбку. Выходит плохо.
— Нет, — последние силы он тратит на то, чтобы покачать головой. Из уголка его глаза скатывается одинокая слезинка, — Что мы не встретились раньше, — хрипло выдавливает он.
Игорь вздыхает, стягивает с руки перчатку, которой положено защищать его от болезни, и касается пышущей жаром щеки, смахивая слезу большим пальцем. Уголки губ Артемия дёргаются в безуспешной попытке улыбнуться, и он прикрывает глаза, словно бы для того, чтобы набраться сил. Но Игорь знает, что больше они не откроются.
Когда на коже появляется первая язва, оповещающая о его скорой смерти, он улыбается.
iv.
Война со шведами подходит к концу, в воздухе витают слухи о том, что Россия в скором времени примет статус империи, которые привносят в службу какое-то необъяснимое воодушевление, как и одна за другой победы, одерживаемые русским флотом. Игорь молод, вдохновлён на любые подвиги, которые потребует от них царь, и влюблён в море и командира корабля.
Стоять вдвоём на палубе под северным небом, полным звёзд, в окружении лишь шума волн, бьющихся о корпус их судна, и смотреть вдаль, на бескрайние морские просторы — это то, ради чего он живёт. Ради этого, и ради улучённых моментов спокойствия, позволяющих им спуститься в каюту командира, растеряв по пути все звания, обязанности, клятвы и присяги, и сгореть в захлёстывающих волнах страсти, таких высоких, что шторма на Балтийском море не идут с ними ни в какое сравнение. Перед ними вся жизнь и светлое будущее, вместе. Осталось только положить конец войне.
То, что в один из дней шведский флот неожиданно снимается с якорей и идёт на сближение с их кораблями — дело уже привычное. То, что они подвергаются обстрелу — тоже привычно. С отступлением немного сложнее, но и такому приходилось случаться за годы войны. То, как пульсирует рана, выплёвывая из себя горячую кровь — это непривычно, незнакомо и страшно, как и руки, зачем-то трогающие развороченный живот и становящиеся от этого багряно-красными; как и испуг в глазах командира, бросающего управление судном на своего ближайшего помощника, чтобы склониться над кашляющим кровью Игорем; как и дрожь в его всегда уверенных руках, когда они прижимаются поверх ладоней Игоря, зажимающих рану на животе, словно это чем-то поможет, словно он не чувствует, как сознание ускользает от него.
— Глупо было надеяться на что-то, — с улыбкой говорит Игорь, чувствуя, как кровь пузырится на губах.
— Не глупо, не глупо. Всё будет, ты просто не умирай, — в его глазах столько, что море кусает локти от зависти, да и цвет у них куда прекраснее, и такая же солёная капля срывается с ресниц. Что оно, это море, куда ему тягаться с командиром? Пожалуй, Игорь утонет.
— Я люблю… — он не успевает договорить. Он многого не успевает, например, узнать, что командир не пошёл на таран шведских судов, лишь под грузом ответственности за жизни остального экипажа корабля.
v.
Работа во второлинейном военном госпитале — дело благородное, но не благодарное, но Игорь не стал бы ничего менять. Отправляться на третью линию и смотреть на солдат, которых разрушила война, лишив конечностей и права на выздоровление и нормальную жизнь после него, он не готов, а на передовую ему путь заказан после того, как он сам чуть не лишился левой ноги, пока ассистировал во время операции, проводившейся прямо на поле боя. Ему повезло остаться в живых, чего нельзя сказать о его учителе и офицере, которого они оперировали. Так что лечение солдат, которые в течение нескольких недель усердного ухода сестёр милосердия из ближайших храмов и обычных горожанок, вставали на ноги и снова возвращались в строй, было не такой плохой участью, если не думать о том, что они всё ещё могут погибнуть в бою от вражеского снаряда.
— Когда я очнулся и увидел Вас, господин доктор, то подумал, что умер, а Вы — ангел, — говорит ему не так давно пришедший в себя после нескольких дней лихорадки, связанной с ранением в бок, ротмистр Дзюба, пока Игорь осматривает его на предмет заражения.
— По-моему, Вас до сих пор лихорадит, иначе Вы не несли бы такой вздор, — бормочет он себе под нос, чувствуя, как к щекам подступает смущение.
— Румянец Вам к лицу, — добавляет бесстыдный пациент.
— Отдыхайте, ротмистр, Вам нужны силы, если Вы всё ещё планируете вернуться к своим прямым обязанностям, — равнодушно говорит Игорь, мысленно моля Господа, чтобы он прекратил, Игорь не железный.
— Вы ещё вернётесь? — с надеждой спрашивает ротмистр.
— Это моя обязанность.
Это, действительно, его обязанность, но в конечном итоге господин Дзюба выздоравливает до той степени, что перестаёт нуждаться в постоянном внимании доктора и легко мог бы обойтись без него, но Игорь всё равно вертится над ним, как одна из сестёр милосердия, стараясь не обращать внимание на весёлое щебетание дочерей вице-губернатора, которые пользуясь своим высоким положением позволяли себе поддразнивать доктора на предмет особой увлечённости одним из пациентов.
В день возвращения в свой полк уже полностью здоровый ротмистр крадёт поцелуй у Игоря, держит за руки, просит поклясться, что доктор будет отвечать на его письма и не сбежит, когда тот вернётся с войны. Игорь клянётся, хотя делал бы это и без клятв.
Письмо с соболезнованиями от одного из сердобольных сослуживцев приносят ему за считанные дни до капитуляции Парижа и отречения Наполеона.
vi.
Ему бы, корнету лейб-гвардии Его Величества, влюбиться в одну из великих княжон и страдать от безответной любви к ней, а не одновременно прятаться и искать встреч с двоюродным братом Императора. Великий князь, несмотря на то, что по возрасту был чуть моложе, по званию его превосходил, поэтому не подчиняться приказам явиться к нему Игорь не мог, даже если бы хотел. Пока кто-то из полка говорил об улыбке, подаренной ему Татьяной Николаевной, он молчал о касаниях рук с великим князем; когда приятель, с которым они ехали за кортежем Императора разоткровенничался о том, как Ольга посмеялась над его шуткой, он молчал о поцелуях, украденных в пустой зале Александровского дворца; когда Мария кидала на него смущённый взгляд из-под пушистых ресниц, он думал об объятиях её двоюродного дяди.
Когда Россия вступает в очередную войну, великий князь ловит его перед самым отбытием на вокзал, откуда поезд унесёт Игоря на Северо-Западный фронт, суёт в руку карманные часы с гербом на верхней крышке и своим вензелем на обороте, его личные, не подарочные, и сжимает его ладонь в своих двух.
— Если ты посмеешь умереть, я заставлю Государя лично разжаловать тебя в рядовые, — грозится он, переходя на неофициальное обращение, которое, несмотря на их близкие отношения, позволяет себе в очень редких случаях.
— Для мёртвого, коим я буду в случае смерти, это будет честью, — отзывается Игорь.
Февральский переворот застаёт его на фронте, и как бы Игорь не рвался обратно в Петроград, его не отпускают из расположения до бессмысленного выхода России из такой же бессмысленной войны в марте восемнадцатого года, редкость с которой стали доходить до него письма из столицы не приносит душевного спокойствия.
Они разминаются лишь в несколько дней, Игорь бьёт кулаком ни в чём неповинную стену, пока на коже не выступают капли крови, когда узнаёт, что великий князь был выслан из Петрограда в Вятку. Изначальный план с совместным побегом в Париж рассыпается на глазах, и сомнений в том, что ему нужно присоединиться к армии Колчака, нет, и его слова будут бесстыдной ложью, если он скажет, что делает это ради будущего России, а не благополучия великого князя, но, к счастью, его никто не спрашивает.
В середине лета приходит весть о расстреле Императора со всеми членами семьи, Игорь не может спать — перед глазами улыбчивые лица великих княжон и цесаревича, днём позже о событиях в Алапаевске, которые он встречает гробовым молчанием, предпочитая верить тому, что Елизавета Фёдоровна и великие князья были похищены белогвардейцами, Игорь знает, что это ложь. Он белогвардеец, и никого они не похищали, но проще верить в это, чем потерять смысл к существованию.
Они входят в Алапаевск в конце сентября, а в середине октября из одной из шахт поднимают обезображенные тела членов августейшей фамилии, Игорь рад, что не присутствует при этом, он планирует запомнить великого князя таким, каким видел его в последний раз — живым и, в который раз за годы войны, приказывающим вернуться к нему целым и невредимым. Он отдаёт честь командиру, выходит из кабинета, без какой-то особой цели идёт вперёд, вслушиваясь в свои гулкие шаги, пока не останавливается посреди коридора, большой палец правой руки привычно прослеживает отполированный этими движениями вензель на обратной стороне карманных часов, как-то неожиданно в неудобной для этого левой руке оказывается револьвер, он смотрит на него, пожимает плечами. Металл холодит висок, пальцы сжимаются вокруг часов.
Игорь уже не слышит, как от выстрела звенят стёкла.
vii.
Наверное, нынешняя их встреча могла и не случиться, Игорь ещё в юности мог уехать в Европу, карьера Артёма могла не сложиться, могла вмешаться травма колена, причём не одна, могло случиться, что угодно, но судьба благоволит им, пускай они и слишком упрямы, чтобы прислушаться к ней сразу, им нужно больше десяти лет знакомства и примерно пять лет дружбы, чтобы сдаться её власти.
Игорь лениво вычерчивает какие-то непонятные ему самому узоры на спине развалившегося у него под боком Артёма, забравшись рукой ему под футболку. У них заслуженные вкалыванием на домашнем Чемпионате мира выходные, скоро снова, едва ли найдя время на то, чтобы перевести дыхание, придётся нырнуть с головой в страсти уже российского футбола, но пока можно никуда не спешить.
— Ты веришь в прошлые жизни? — неожиданно спрашивает Артём, поднимая голову с подушки и опираясь на локоть, чтобы иметь возможность заглянуть Игорю в глаза, в ответ он фыркает.
— Я реалист, Тём, почему я должен в это верить? — Артём пожимает плечами и явно пытается скрыть разочарование, но Игорь замечает, как оно скользнуло по его лицу, — Тём, ты веришь? — скептически интересуется Акинфеев, Артём снова пожимает плечами.
— Не знаю, у меня какое-то дежавю, как будто мы уже были раньше, как будто я уже любил тебя когда-то в прошлом.
Силы, потраченные на то, чтобы сдержаться и не вздрогнуть, когда Артём так легко бросается словом «любовь», идут вровень с силами, которые он тратит на то, чтобы отбить мяч, летящий в его ворота. Но несмотря на то, что оно пугает до чёртиков, не значит, что это неправда. Игорь вглядывается в серо-голубые глаза напротив, и либо начинает понимать весь тот бред, что несёт Артём, либо разум играет с ним злую шутку, потому что и у него возникает чувство, что он уже видел этот взгляд — не проснувшись сегодня утром, не в темноте номера тренировочной базы, когда сдали все тормоза, сдерживающие их столько лет, не взлетая в объятиях над влажным газоном в окружении ревущего стадиона, не во время встреч противоборствующих команд, а когда-то не здесь.
— Ну если это так, то почему мы продолжаем встречаться? — спрашивает Игорь, побуждённый этим странным чувством узнавания.
— Не знаю, я один раз читал какую-то псевдонаучную хрень, и там было что-то про то, что люди, не сумевшие правильно прожить свою жизнь, переживают её заново, поэтому мы и испытываем чувство дежавю. Может, мы с тобой тупили столько времени? В это легко поверить.
Действительно, легко, учитывая годы, которые они потратили на эти бессмысленные танцы вокруг да около. Игорь снова заглядывает ему в глаза, от этого бред Артёма кажется всё меньшим и меньшим бредом, и буквально одну секунду ему будто бы слышится что-то похожее одновременно на топот копыт, шум моря, свист пуль, и нос щекочет запах пыли, пороха, крови, солёной воды. Это пугает, поэтому он прижимается губами к губам Артёма, чтобы отвлечься на что-то куда более приятное. Когда они отрываются друг от друга, оба тяжело дышат. Игорь толкает Артёма в грудь, заставляя лечь на спину, чтобы распластаться на нём, планируя уснуть. Артём запускает руку ему в волосы и чуть потягивает их, Игорь невольно издаёт звук чем-то напоминающий мурлыканье, а потом повторяет его уже нарочно, чувствуя, как под щекой вздымается от смеха грудь.
— А ещё я читал… — начинает Дзюба.
— Ты слишком много читаешь, — лениво говорит Игорь, не планируя даже открывать глаза.
— С каких пор это что-то плохое? — обижено ворчит Артём.
— С тех самых, как ты стал выносить мне этим мозг. Так что ты там читал? — спрашивает он, потому что молчание слишком затянулось.
— Тебе всё равно не интересно, — буркает Артём, но перебирать его волосы не прекращает.
— Интересно, Тём, говори уже, заебал, — вздыхает Игорь. Дзюба ещё немного ворчит, явно так, для образа, а затем мягко оглаживает его висок большим пальцем.
— Я читал, что родинки — это отметки того, как мы умирали в прошлых жизнях, — он накрывает пальцем его родимое пятно, — Может, тебя пристрелили?
— И виноват в этом наверняка был ты, — фыркает Игорь и тыкает его в рёбра, заставляя Артёма дёргаться от щекотки.
— Ты изверг, Акинфеев, почему мои прошлые жизни связаны именно с тобой? — смеётся Дзюба, уворачиваясь от рук Игоря, он продолжает свою пытку, пока не становится трудно дышать от смеха, а успокоившись снова укладывается на тяжело вздымающуюся грудь и утыкается лицом в шею, целуя влажную, солоноватую кожу.
— Как думаешь, в этот раз мы всё сделаем правильно? — спрашивает Игорь, когда большие ладони обжигают его поясницу и лопатки.
— Я готов косячить каждую жизнь, чтобы проводить следующую с тобой, — едва слышно признаётся Артём.
Игорь не против.
