the last great american dynasty

      Санса локтем зацепила ручку двери, чтобы прикрыть ее, и, наконец, оказалась оторвана от всего мира. Снаружи еще некоторое время шуршал по гальке грузовой фургончик, но скоро стих и он, и она осталась одна в доме. В своем доме.       Она осторожно поставила на пол коробку, которую держала в руках. Осторожно, хрупкие предметы, гласила наклейка поверх скотча. Это были фужеры, которые подарили им на свадьбу мама с папой, и которые Сансе удалось забрать себе при разводе. Как и половину всего нажитого, разумеется.       Ну еще она забрала собак. Леди и Уолдо они с Рамси не делили.       Сегодня был последний официальный день ее переезда в новый дом. Пыльный Лос-Анджелес оказался забыт вместе с бывшим мужем в пользу поместья на Род-Айленде. Арья говорила, что это слишком дорогая, а самое главное, бессмысленная покупка для одного человека, но Санса все равно сняла со счета все свое наследство (предполагалось, что оно будет делиться на пять равных частей, но по итогу их стало лишь три), добавила к нему то, что досталось ей по решению суда, и вот — огромный белый особняк на восточном побережье был ее и только ее.       Больше никаких студий и никаких придурков.       Всю мебель перевезли еще несколько дней назад, и Сансе подумалось, что сейчас осталось самое сложное — привести это все в божеский вид. Стоял жаркий августовский полдень, выходить на воздух было смерти подобно — так что она отправилась на второй этаж, в ту комнату, что выбрала своей спальней. Уолдо уже ждал ее на постели, так что Санса посчитала это приглашением. До вечера оставалось еще много времени.       Утром она заезжала к сестре, у которой в гостях находился друг детства. Ему принадлежала целая сеть пекарен по всему городу. Услышав, что она переезжает, он настойчиво советовал ей заехать к нему и выбрать угощение для новых соседей. — Я еще даже не все вещи перевезла, — вежливо улыбалась Санса, которой совсем не хотелось возвращаться в Нью-Йорк ради булочек. — И в планах уж точно не было в ближайшее время ходить по гостям. — Не пойдешь, так сама съешь, — резонно заметила Арья. — С лимонами там тоже бывает.       В итоге задавили большинством, и на обратном пути в машине витали запахи абрикосового и вишневого пирогов. Леди и Уолдо искренне считали, что это для них, и были крайне раздосадованы в обратном.       Сансе снилось, будто бы она встречает Джона на одной из станций метро, только волосы у него теперь короче, а еще он женат, и жена у него тоже рыжая. Ей снилось, что она пригласила их на вечеринку по случаю новоселья, хотя изначально не собиралась. Они почему-то согласились.       В ее старой квартире на полу рядом с кроватью был мягкий голубой ковер — наверное, именно поэтому наступить на горячий от солнечных лучей паркет было куда менее приятно. Но расстроило Сансу вовсе не это. Большой квадратный кусок, примерно метр на метр, сильно выделялся на полу; он был такого же цвета, но его края сильно отличались от общей кладки. Как она не увидела этого при покупке?       Ответ нашелся быстро: свернутый в рулон старый ковер стоял вертикально у окна, слегка под наклоном, как будто жаловался шторам на свою незавидную участь.       Санса вздохнула, встала с кровати и носком ноги осторожно проверила это место; почему то в отличие от остального пола оно скрипело гораздо меньше. В пространство между частями забралось много пыли и какого-то мусора; Санса попробовала его убрать, и только тогда поняла, что ее пальцы легко заходят под крышку.       Пока она откидывала дверцу тайника, она успела подумать, что логичнее было бы делать его на первом этаже, но, видимо, прежние владельцы так не посчитали. Уже открыв его, она разозлилась, что крышка была такой большой и заметной; сам тайник был меньше раза в два. На дне лежала обычная картонная коробка, как из-под обуви, только очень-очень старая. Раньше она наверняка была лакированной, но теперь была просто черной. Санса села на пол по-турецки и сняла с коробки крышку.       Ничего интересного: старые выцветшие фотографии людей из сороковых, пятидесятых, шестидесятых, семидесятых. В основном с вечеринок и фотосессий. Парочка старомодных колец, какой-то не открывающийся медальон с гравировкой, и свидетельство о браке — только имен разобрать уже было нельзя, сколько она ни щурилась.       Посидев на полу еще с полчаса, рассматривая снимки мужчин в шляпах и женщин в платьях, Санса решила, что в конце концов повод навестить соседей все же есть. Видеться со старой женщиной, насквозь пропахшей вином, которая и продала ей дом, желания не было никакого. Санса решила, что отнесет коробку кому-нибудь из соседей, и пусть с прежней хозяйкой они связываются сами.       Ковыряться в прошлом ей не хотелось — ни в своем, ни в чужом.       Около семи вечера, когда солнце уже окрасило море в нежно-золотой, Санса сменила спортивные штаны на джинсы, прихватила гостинец из пекарни Пирожка (самое говорящее прозвище на свете) и обошла свои владения со стороны бассейна — пока пустого.       Ничего. Скоро они с Джейни приведут все в порядок. Здесь соседи не через стену в пять сантиметров, как было в Лос-Анджелесе.       На соседнем участке никого не оказалось, кроме молодого парня в рабочем комбинезоне, который косил траву. Лямка комбинезона съехала, демонстрируя рельефный торс. Санса прикусила губу. — Извините! — закричала она, стараясь перекричать газонокосилку. Парень скорее увидел, чем услышал ее, заглушил устройство и снял наушники. — Скажите, дома кто-нибудь есть? — Здесь никто не живет, — ответил он, уже почти надевая наушники обратно. — А вы здесь тогда зачем? — Здесь никого нет, кроме меня. Я слежу за домом и убираю территорию. Еще вопросы? — не дожидаясь ее ответа, он включил косилку и вернулся к работе.       Мудила. Давно пора запомнить, что чем привлекательнее мужик, тем больший он придурок.        Она вернулась тем же путем, что и пришла, и, стоя на парковке, смотрела на дом с другой стороны, который, к ее довольству, был поменьше ее собственного. Даже отсюда Сансе было видно цветущие кусты и светлые занавески на окнах, так что дом однозначно был обитаем, и, скорее всего, кем-то более приветливым.       Дверь ей открыла низенькая старушка с хитрыми голубыми глазками. Она улыбалась, и если бы Сансу попросили охарактеризовать эту улыбку, она бы назвала только одно слово: «смелая». Человеку напротив было крайне любопытно, и все же она ждала, когда Санса начнет первой. — Здравствуйте, — начала она, вежливо улыбаясь и ставя пирог на коробку, — я недавно переехала вон в тот... — она слегка обернулась, чтобы свободной рукой указать на свой дом, но ее бесцеремонно перебили. — Рада очень познакомиться, милочка! А то все машины и машины, уж думала, никогда не увижу новую хозяйку, — заворковала она, и Сансе бросились в глаза крупные сережки в виде золотых цветов. — Ты проходи. Давай это сюда. — Она шустро забрала у нее пирог и кивнула куда-то в коридор. — Сейчас чайник поставлю. Гостиная — налево.       Как человек, хотя бы немного разбирающийся в дизайне, Санса заключила, что старушка живет одна: слишком уж гостиная была перегружена всеми этими подушечками, накидочками, цветочками и тарелочками. Никто младше сорока не допустил бы в своем доме сад и внутри, и снаружи. Комната срочно требовала воздуха, во всех смыслах; Санса приоткрыла окно и села в кресло, положив коробку на колени.       Старушка вплыла в комнату минут через пять с двумя чашечками чая. Разумеется, с цветочным узором. Чай, слава небесам, был с каким-то ягодным запахом — если бы еще и здесь... — Ну, рассказывай. Как зовут? Откуда приехала, не спрашиваю — по коже твоей вижу, что не из Нью-Йорка. Санса слегка оторопела от такой прыти, но все же нашлась. — Санса. Родилась в Нью-Йорке, но сейчас переехала из Калифорнии. — И правильно. Нечего делать в этой помойке, — сказала старушка, отхлебывая чай. Санса не рассчитывала засиживаться — вряд ли Леди займется распаковкой коробок за нее. — Знаете, я в том числе по делу. Я нашла вот это в доме. — Санса положила обе ладони на крышку. — Это от прежних жильцов. Может быть, Вы сможете связаться с ними и вернуть им? Старушка поглубже села в кресле. — Боюсь, что не получится, солнышко. Там никто не жил. Бровь Сансы взметнулась вверх за считанные секунды. — Как же я в таком случае купила дом? — Я не сказала, что там не было владельцев, я сказала, что там не было жильцов. У меня нет ее номеров, да и ты, судя по всему, общаться с ней не хочешь, — подмигнула старушонка, и Санса поняла, что свалить все на нее не получилось. — Но давай посмотрим. Может быть, там и возвращать нечего.       Санса передала ей коробку через стол, и хозяйка тут же открыла крышку и бесцеремонно бросила ее на пол. Жадные светлые глаза тут же вперились в снимки, которые Санса оставила сверху, чтобы они не помялись. Старушка издала какой-то странный, полублагоговейный вздох и поставила коробку на край стола. — Не думала, что когда-нибудь снова ее увижу. — Вы о чем? — на секунду Сансе показалось, что старушенции нехорошо. — Я уже и забыла о ее существовании. — Ее? — Это, — старушка развернула к ней одно из фото и постучала по нему пальцем. — Хозяйка дома. — Санса только хмыкнула. — Я, конечно, не эксперт, но тогда ей должно быть не менее девяноста, а не шестьдесят. Теперь засмеялась уже хозяйка. — Я говорю не о той пропойце. Она и была тут всего-то раз или два, — она поставила локоть на подлокотник, чтобы удобнее держать свои седые завитые кудри. — Она называла его «Дом-праздник», — Санса поняла, что мысли хозяйки снова перепрыгнули на женщину с фотографий. — Ты торопишься, Санса? Я думаю, она бы тебя заинтересовала. Отчего-то мне кажется, что между вами много общего.       Санса немного поерзала в своем кресле, сбрасывая обувь и поджимая ноги под себя. Не то чтобы ей было безумно интересно послушать про женщину, которая в две тысячи двадцатом могла бы справить столетний юбилей, но и обижать старую соседку ей тоже не хотелось. (Хотя антураж комнаты так и кричал «Беги, беги»). — Они с мужем, Робертом, переехали сюда в самом начале пятидесятых. У нас здесь свое общество, Санса, — снова подмигнула ей старушка, — и всегда было много старожилов. Все и всё про всех знают. Мне тогда было шестнадцать, но тогда все знали Баратеонов из Нью-Йорка. И, конечно, в газетах мы прочитали, что наследник женился. Можешь себе представить шок моей матери, когда они купили дом прямо рядом с нами? — Не очень, — правдиво ответила Санса. — Ну оно и понятно. Сколько тебе, двадцать пять? — Санса кивнула, пораженная точным попаданием. — Ты о них и не слышала. А они были великой американской династией. Последней. Она все разрушила, — старушка снова постучала ногтем по фото с блондинкой.       Санса молчала, пока старушка смачивала горло полуостывшим чаем. — Она была не наша. Откуда-то с запада. И для Серсеи Ланнистер это был уже второй брак, а ей было всего двадцать восемь... — Я тоже в разводе, — резко вставила Санса, которой жутко не нравилось, когда кого-то загоняют в возрастные рамки. — Да все вы сейчас такие, — махнула рукой хозяйка, — торопитесь куда-то. Но с ней было по-другому. Я тогда подслушала, как бабушка рассказывала маме, — она заулыбалась при упоминании своей семьи, — что та совсем не дружила с головой, и выскочила замуж за какого-то парня еще раньше, чем ты. Отец у нее был какой-то шишкой, развел ее уже через год. Вроде тихо, а вроде и мы знали.       Санса тоже любила посплетничать, но такие привилегии доставались только подруге детства. — Так вот, они купили дом, который сейчас твой. Свадьбу праздновали целую неделю. Мой отец все жаловался, что не любит молодежь, потому что они слишком шумные. Хорошо, что он не дожил до того, что началось после смерти Боба. — Он умер? — вырвалось у Сансы, хотя вопрос был глупый. Ну конечно умер, не тогда, так потом. — Да, лет через пять после свадьбы. Может, сердце не выдержало, а может и язва. Я таких деталей не помню. Но все мы винили ее. — Серсею? А она-то тут причем? — Если бы он на ней не женился, может, и сейчас был бы здоровее нас с тобой.       Санса скорчила недоуменное лицо. Это сейчас все больше молодых людей, как мужчин, так и женщин, старается искоренить мизогинию — но в пятидесятых, очевидно, она была в самом расцвете. Позже старушка объяснила позицию тогдашнего общества Род-Айленда: никакое сердце не выдержит рек мартини, никакие легкие не выдержат пачки сигарет в день и уж точно никто не вынесет вечеринок каждые выходные. — Он представил ее Нью-Йорку, и город в нее влюбился. Что-то она умела внушить, какое-то слепое обожание. Кого у них только не бывало... — старушка в восхищении подняла глаза к потолку, — меня, естественно, не пускали, но я все видела. Ее хотел каждый, кто к ним приезжал. Наверное, Боб страдал еще и поэтому. Отец говорил бабушке, что меня нужно будет отправить учиться куда-нибудь подальше, потому что Серсея — самый ужасный пример для девушки, который можно пожелать. — Потому что она жила в свое удовольствие и никого не слушала? — Я же говорила, у вас нашлось бы много общего, — лукаво улыбнулась хозяйка и Сансе стало не по себе. — Но я ей восхищалась. Втайне, разумеется, моему отцу не понравились бы такие вольности. Мне нравилось, как она одевается, нравились ее волосы, когда они закрывали один глаз, и ее голос, когда мне удавалось его услышать. — Потом он умер, Боб, — продолжала соседка, отрезая кусок пирога, и Сансу немного раздражали ее трясущиеся руки — из-за них все получалось так медленно, а эта еще полчаса назад незнакомая ей Серсея нравилась Сансе все больше и больше. — Она погоревала — больше для виду — и все продолжилось снова, только с большим размахом. — Она была его наследницей? — Да, единственной. Родители его умерли немногим раньше, а детей они не завели. — За это, наверное, ее осуждали еще больше. — Ну разумеется!       На побережье считали, что у нее тьма любовников, а кто-то даже поговаривал, что ей нравятся женщины. — Это сейчас этим никого не удивишь, — усмехнулась старушка, — а тогда об этом говорили только шепотом. Но не моя бабушка, конечно. Она могла ляпнуть и во всеуслышание... Серсея, кстати, через несколько лет вернула себе свою фамилию. Часто ездила в Нью-Йорк, и возвращалась всегда с толпой гостей. Делала вид, что разбирается в искусстве, — засмеялась она. — У нее бывал Дали, она немного пела, даже делала взносы балетным труппам — бабушка всегда говорила, что в танцовщиках ее больше всего интересует, насколько сильно выпирает их мужское естество, когда они надевают эти свои колготки... сумасшествие. — При ней же, кстати, вырыли тот бассейн, что справа — после этого все вечеринки переместились туда. Мне кажется, на них было весело всем, кроме нее, — добавила хозяйка после некоторого молчания, а потом вдруг засмеялась. — Боже, я вспомнила, что она сделала с той собакой... — С какой собакой? — оживилась Санса, но в ту же секунду приуныла; формулировка «что она сделала с той собакой» звучала не слишком дружелюбно. — Думаешь, мы просто так считали ее ненормальной? У таких красивых женщин не могут быть все дома, — напомнила старушка тем самым тоном, который больше всего похож на фразу «я же говорила». — Однажды у Воробьева сдали нервы... — У кого? — Воробьева. Второй ее сосед. Русский эмигрант. Ему тогда было примерно, как моей бабушке, лет шестьдесят. Я же говорила о бассейне? Санса нетерпеливо кивнула. — Я тогда работала в саду, помогала маме с розами. Он вышел во двор, и стал кричать, что если она устроит вечеринку у бассейна еще хотя бы раз, и что если он снова найдет на своей лужайке конфетти, то он наймет убийцу. — Нанял? — улыбаясь, спросила Санса. — Конечно, нет. Он ее тогда, конечно, жутко взбесил. А через пару дней она украла его собаку и покрасила ее в зеленый. — Что?! — В ярко-зеленый, почти лаймовый. Но ты не переживай, собака была в порядке. — А что потом? — Потом Воробьев переехал.       Санса скрестила руки на груди и засмеялась, поворачиваясь к окну, где солнце уже почти погрузилось в океан. Хозяйка проследила за ее взглядом. — Она любила купаться поздно ночью. Однажды я возвращалась с одного свидания — было уже за полночь — а она сидела на своем пляже и просто смотрела на волны. Не двигаясь, в одну точку. Выглядело страшно, должна сказать. — Давно она умерла? — Давно. В шестьдесят седьмом. — Как? — Алкоголь и курение никого до добра не доводят, именно поэтому я не пью и не курю. Санса пожала плечами. — Лучше коротко и красиво. — Разве это мировоззрение не было модным лет десять назад? — старушка помолчала, а потом продолжила, — у Серсеи был брат. — Вы об этом не говорили. — Да я и забыла. Никогда нельзя упомнить всего. Но они были очень близки. У тебя есть братья или сестры? — Есть. — Санса вспомнила о двух надгробиях, к которым недавно присоединились еще два — родительские. — У меня тоже. Тогда ты можешь понять. А это были близнецы. Их нашли у него на квартире в Нью-Йорке. Пили и не выключили плиту. Отравление угарным газом. Хорошо, что не курили, разнесло бы тогда половину дома. — Но если они умерли вместе, — спросила Санса после некоторого молчания, — а детей у нее не было, то кому тогда остался дом? — Оу, — хмыкнула соседка, — там был еще один брат. Они не общались, но это не помешало ему устроить им похороны и вступить в права наследства и брата, и сестры. Кстати, выглядела она сильно старше своих лет. Очень уж много дымила. А была красавицей. Пожалуй, самой красивой женщиной из всех, что я видела — а я каждый день смотрелась в зеркало. — А предыдущая хозяйка... — Может его вдова, а может, и бывшая жена. Не помню.       Обе женщины — молодая и пожилая — замолчали, задумавшись о чем-то своем. В конце концов Санса протянула руку, и старушка протянула ей стопку фото, которую все это время держала в руках. На одной из них Серсея сидела на стуле, закинув ноги на подлокотник. Этот стул Санса попросила убрать в кладовку, но теперь ей стало казаться, что он будет отлично смотреться в гостиной. — Ну раз это некому забрать, оставлю у себя, — заключила она, складывая фотографии в коробку. Старушка встала и они вместе вышли в коридор. — Заходи почаще, Санса. Внуки приезжают редко, а животных я люблю. С удовольствием познакомлюсь с твоими песиками. — Спасибо Вам. За вечер и за рассказ... — она запнулась, потому что осознала, что так и не спросила, как зовут соседку. Та насмешливо улыбнулась глазами, но на помощь пришла. — Маргарет, но ты можешь звать меня Маргери.