Рассветы

Большое окно в обрамлении светлой ореховой рамы окутано розоватым светом. Лучи пронизывают чисто вымытое стекло сплошным потоком, огибая только почти черную на фоне оранжево-розового неба фигуру с дымящей кружкой дрянного растворимого кофе в руках. Глазам не видно, но Лэнс точно знает, что эти руки с тонкими, чуть узловатыми пальцами и неровно обрезанными полукружиями ногтей покрыты едва различимыми полосками шрамов, а растянутая серых оттенков пижама и пушистый длинный халат, Лэнсу принадлежащий, скрывают такое же, покрытое отметинами бурной молодости, тело. Бывший паладин чуть меняет позу, и постельное белье под ним тихо шуршит. Тихо, но недостаточно, потому что фигура на фоне окна поворачивается. Глаза цвета космических туманностей, окутанные утренней негой, смотрят почти мягко, без привычной твердости и иронии, с возрастом сменивших угрюмость и огонь непримиримости, оставшийся лишь тлеющими углями, готовыми, впрочем, разгореться с новой силой при малейшей необходимости. Складка меж густых бровей, до которых Лэнс уже столько раз безуспешно пытался добраться с ворохом "пыточных приспособлений", как называл их Кит, расслаблена. Пряди длинных волос, выбившиеся из по-утреннему небрежного хвоста, прикрывают шрам на щеке и след бурной ночи на плавном изгибе тонкой сильной шеи. — Доброе утро.— Кит с нежностью смотрит, как Лэнс сладко потягивается на кровати, сбивая и так растрёпанные постельное белье. — Доброе.— на столике возле кровати стоит нелепая кружка с котятами, полная дымящегося напитка. Чай, потому что растворимый кофе Лэнс не переносит, а больше Кит ничего не умеет. Лэнс чуть лукаво и с нежностью ухмыляется. Не умеет, но ведь сколько лет уже старается. — Иди сюда,— Кит протягивает руку в приглашающем жесте, смотрит с ожиданием. Странно, потому что обычно полугалра в свободные дни спит до обеда, приучившись к безопасности теплого дома и обнаружив свою внутреннюю сову, но странность эта приятная.— рассвет такой красивый. Лэнс хотел бы начать спорить, говорить о том, что рано ещё вставать, но все тело снова прошивает приступом щемящей нежности, и паладина хватает лишь на то, чтобы притворно покряхтеть, хватаясь за спину, о том, что возраст для таких ранних подъемов уже не тот, но, тем не менее, слитным гибким движением подняться с мягкого матраса и, не утруждая себя поиском одежды, протопать все к тому же окну, отбирая у ухмыляющегося Кита половину халата и кутаясь в нее. Взамен мужчина вручает в руки черноволосому предусмотрительно захваченную кружку с чаем, чтобы она не мешала натягивать освободившийся рукав. Теперь они стоят возле окна вдвоем. С возрастом Лэнс вытянулся, догоняя и даже несколько перегоняя красного паладина в росте, но разница совсем небольшая, и она вовсе не мешает приобнять Кита за талию, пробираясь под ткань футболки и проходя пальцами по теплой молочной коже. Кубинец тихо выдыхает, отбирая у Коганэ кружку, и делает глоток обжигающей жидкости. Взгляд сам собой натыкается на поблескивающее розовым в лучах утреннего солнца кольцо. Лэнс с довольством окидывает его взглядом, и переводит глаза на сжимающую халат ладонь Кита, замечая на безымянном пальце точно такую же полоску белого металла. Сейчас казалось, что они всегда были вместе, но на самом деле... Всего лет десять? Чуть больше? Лэнс усмехается. С высоты прожитых лет все, что происходило тогда, походит на глупую постановку. Нет, не Вольтрон и ему сопутствующее, а то, что было после. Когда все закончилось, паладины внезапно оказались как будто в чистой, мирной равнине. Все хорошо, вот она, победа, ластится к рукам, облизывая пальцы лаврами славы, но что делать дальше? Иди, куда хочешь, занимайся, чем хочешь, но что, если не хочется ничего? Пидж и Ханк быстро нашли себя. Первая с головой окунулась в так любимые исследования, проводя большую часть времени в окружении техники, иногда вытаскиваемая из горы деталей родными, но чаще завлекающая остальных Холтов к себе. Ханк наконец начал сближаться с Шей, став едва ли не завсегдатаем Балмеры на некоторое время, а потом открыл свой ресторан с самым колоритным, как минимум во всей галактике, составом поваров. Парень словно бы нашел себя, зажегшись внутренней идеей осчастливить весь мир своей стряпней. Насчёт мира сказать было сложно, но готовили в заведении божественно. Коран был, казалось, везде. Помогал советом на дипломатических миссиях по объединению все ещё не слившихся осколков разных цивилизаций, копался в чертежах вместе с Пидж, занимал себя всеми силами, и вроде бы нашедший смысл своего существования и даже осознавший эту находку. Кит же... Кит бывал на Земле наездами, на короткие промежутки времени, пополнить запасы, но каждый раз по-кошачьи ненавязчиво и скрытно выяснял, как дела у друзей. У семьи, которой так и не стал Клинок, члены которого были похожи скорее на волчью стаю, единые только в общем потоке миссий, зацикленные на исполнении долга, отринувшие эмоции и разучившиеся следовать своим чувствам даже тогда, когда теплое дыхание Смерти в затылок стихло, пусть и не полностью, и удалось даже выдохнуть теплый пепел вечного беспокойства из уставших легких. Коганэ по большей части учил Клинков быть живыми, и помогать не из чувства долга, но их желания помощь. По капле отдавал всего себя и, оставаясь почти в одиночестве, по капле же терял свой внутренний огонь, заставляющий когда-то без устали двигаться дальше. А Лэнс, переживая личное(на самом деле вовсе не личное, но тогда он думал иначе) горе от потери Аллуры, закрыл свое внутреннее "я" на тяжёлый замок, а ключ закинул в пыль метафорических антресолей разума, решив никогда больше к нему не прикасаться. МакКлейн внешне был весел, бодр и полон решимости жить так, как велит ему сердце. Сердце, разбитое и множество раз за эту войну перекованное, хотело покоя, и Лэнс променял свою мечту о крыльях и звёздах на цветущие поля джуниберри, розовые лепестки которых едва заметно колыхались на ветру, и словно шептали, шептали, шептали... Только через некоторое время Лэнс понял, что они предупреждали его: он ошибся. Ошибся, игнорируя странные взгляды друзей, удивленно-сочувствующие, словно они не верили, что вот он, МакКлейн, а не какой-нибудь галранский клон. Игнорируя странно-испытующий и до зубовного скрежета отчаянный взгляд Коганэ, похожий на бесконечную бездну космоса с рассыпанными то тут, то там осколками стеклянных созвездий. Прикоснись— и пальцы прошьет насквозь острым холодом, до самого нутра. Но Лэнс не видел, замкнутый в своей внутренней боли, на этом самом поле джуниберри, на монументе девушки-вселенной посреди площади. Пока однажды все не изменилось, будто что-то внутри вселенной переключили. Вроде бы все то же самое, но... Сначала Лэнс начал замечать заботу о себе. От своей семьи, где даже дети не беспокоили его в не такие уж редкие приступы меланхолии, от друзей, когда Ханк едва ли не каждый день интересовался Лэнсовым рационом, а совместными обедами все пытался подложить в тарелку еще пару кусочков. Когда Пидж как можно чаще заставляла себя вылезать из любимых хитросплетений схем и проводов, чтобы поинтересоваться, как у друга дела. От Корана, который звонил и виделся с Лэнсом едва ли не чаще, чем все остальные, вместе взятые. От Широ. И от Кита. Забота Когане была странной. Он не лез со звонками, не заглядывал нарочито в глаза при встрече, нет. Зато клал изредка руку на плечо, едва сжимая, или усмехался. На каждый день рождения Лэнса прилетал, даже если всего на пару часов. Отвозил домой. Лэнс мягко улыбнулся, вспомнив, как Когане час уговаривал его встать из-за стола, потом вез почти бессознательную, но удивительно активную тушку в родную гавань, и сдавал на руки родителям, хотя, как Лэнс потом случайно узнал(и долго извинялся после того, как их отношения покинули разряд дружеских), сам даже поспать толком не успел. И Лэнс так долго не понимал этой заботы, что даже сейчас, после стольких лет, вздрагивал, когда вспоминал об этом. Кит, заметивший эту дрожь, придвинулся еще ближе, спрятав лицо на сгибе шеи Лэнса и грея кожу теплым дыханием. Лэнс, поставив кружку на подоконник, обхватывает мужа уже двумя руками, целуя в мягкие волосы на затылке. Кит научился быть уютным. Открываться людям, хотя бы самым близким. Ластиться к рукам, как большая кошка. Ради него, Лэнса, научился. И кто такой Макклейн, чтобы не ответить на такое доверие полной отдачей? Лэнс помнил, как тогда, в молодые годы, начал догадываться, что не все с извечным присутствием Кита в его жизни так просто. Как-то раз, когда тот вышел, даже спросил у друзей, получив в ответ мрачно-удивленные взгляды. Помнил, как спросил у бывшего Черного паладина напрямую, что тот чувствует к нему, и нарвался на исповедь, что да, чувства есть, но дружбе не помешают, и лезть с ними никто ни к кому не будет. Помнил, что тогда ошеломленно промолчал, за что долго себя корил, месяцами, пока Кит рвался на одну миссию за другой, только бы не возвращаться на Землю. То был единственный день рождения Лэнса без Кита. Такой же шумный, веселый, но какой-то пустой даже. Синий паладин не помнил, кто именно тогда пожелал ему стремиться за сердцем. Но помнил, что именно тогда, недоумевая(он же и так только за ним и стремился?) вдруг осознал, что крылья и стремление к полетам снова занимают его когда-то пустое нутро. А еще звезды. Те, которые сияли в чужом пылающем взгляде. Ах, какое же удивленное лицо было у Кита Коганэ, когда на очередной планете ему представили среди прочих и нового добровольца на вступление в Клинок. Потом было многое. Шаткий мостик снова встраиваемого доверия, осторожное прощупывание чужих душевных стен, робкие касания чужой ладони, глаза в глаза, поцелуй на каком-то пыльном рыночке одной из далеких планет, такой спонтанный, но такой правильный, свадьба через долгие, долгие годы, и робкий испуганный взгляд теперь уже мужа у алтаря. Лэнс прижал Кита к себе чуть крепче, сонно вздыхая в растрепанные пряди и глядя в окно. — И правда, рассвет сегодня красивый. Розовое небо медленно светлело, исчерченное полосами оранжеватых облаков. Где-то над утренним флером, на самой вершине небесного купола все еще виднелись бледные звезды. Скорее всего отсюда видно и те, мимо которых они однажды уже пролетали. Где-то там и планеты, и галактики, спасенные однажды. Где-то там их прошлое, оставшееся горько-сладким послевкусием на губах. Где-то там их будущее, потому что завтра практический полет с выпускниками Гарнизона, где они выступают в качестве инструкторов. Но важнее этого всего чужое тепло в руках, два дыхания в унисон и осознание того, что они сейчас здесь, вдвоем, рядом друг с другом несмотря ни на что. И будут рядом в дальнейшем. Солнце поднималось над горизонтом, освещая силуэт напротив окна....