Как Леви

Дождь накатывает внезапно, налетает на тренировочный полигон мрачной тёмной тенью и не даёт опомниться. Иссушенная земля жадно пьёт долгожданную влагу, сырая почва вязнет под ногами, увековечивая следы от грубых военных сапог, а Леви натягивает капюшон на голову и продолжает невозмутимо наблюдать за отрядом. Вот безбашенный Эрен — борец за справедливость, которой не существует; вот Жан, рассчитывающий на спокойную жизнь, а попавший в самое пекло; вот вечно голодная Саша, выживающая ради вкусного обеда; вот Армин, а вот Конни, и Микаса… Земля помнит всё — Леви помнит всё, — а дождь прибивает новые воспоминания к ногам тяжёлыми гирями, освобождая разум. Запах умытых водой трав наполняет лёгкие, так что дышать теперь — легко и свободно, прямо как там, в том неизведанном далёком мире, о котором с детства грезил Армин. Не он один, на самом-то деле, но говорить о таком вслух непринято и почти постыдно, в особенности для тех, кто каждый день рискует угодить в пасть к какому-нибудь безмозглому титану. Леви не слышит приближающихся шагов за шумом ударяющих о капюшон капель, вода в образовавшихся лужах пузырится, предвещая нескорое окончание дождя. Микаса ступает бесшумно, словно призрак самой себя из недавнего прошлого, которое так явственно и ярко теперь наблюдает на полигоне её капитан, но зовёт отчётливо и звонко:  — Капитан, сэр! Её интонации почти никогда не выдают беспокойства — да и вообще ничего из того, что могли бы, — и, когда Леви оборачивается на голос, он видит привычное выражение её лица, фарфоровую маску, совершенную до ужаса. Такую бы в музеях выставлять, думается ему, чтобы люди восхищённо стороной обходили, боясь присматриваться, — вдруг живая?.. Так живая и есть. В сердце у Микасы нерастраченного столько, что в пору книги писать, а она рубит головы титанам с остервенением самого Леви, вгрызается в эту их миссию, в борьбу за надежду человечества, и это вместо того, чтобы просто быть человеком. Леви тоже был им однажды, а потом повзрослел вынужденно и быстро — и стал лучшим бойцом из всех, кто когда-либо рубил головы. Вот такой каламбур, и даже чёртова фамилия у них одна и та же, по слогам и буквам, Ак-кер-ман, как наказание, судьба или дар — пока не разобрались.  — Майор Ханджи послала за вами, — поясняет Микаса, потому что Леви смотрит вопросительно и выжидающе, словно ждёт, когда она зачитает ему очередной отчёт.  — Тебя послала? — произносит он наконец, и вопрос в его глазах сменяется скепсисом. Врать она так и не научилась — он знает, о чём говорит, у него по этой дисциплине чёрный пояс, красный диплом и золотая медаль в придачу. Врать, как Леви, значит не привязываться, не любить и ни на что не надеяться, а Микаса перечёркивает все вышеназванные условия одним только взглядом, хотя так же поджимает губы и молчит не менее красноречиво. Они похожи до такой степени, что у Леви сводит зубы, как от вкусной, но очень сладкой конфеты, которую ловко умыкнул с прилавка когда-то в детстве. В то время за подобные выходки определённо наказывали строже, теперь же командование позволяет восемнадцатилетней девчонке потакать собственным прихотям как ни в чём не бывало, но что того хуже — подспудно позволяет сам Леви.  — Я сказала, что пойду, — твёрдо говорит она, и он едва ли уже может различить, нравится ему это или раздражает. И с неба всё ещё льёт как из ведра. Бескрайний мир вокруг всё так же жив, свеж и молод, прямо как Микаса, но Леви смотрит на её запачканные в грязи ботинки и думает, что ступать по чьим бы то ни было следам — не самая лучшая затея. Эрен не оценит, а сам Леви пожалеет скорее, чем похвалит, хотя и чего уж теперь жалеть, когда сам же всему и научил через пот, кровь и презрение?..  — Это зря, — спокойно и почти назидательно говорит он в итоге; цепляет взглядом ремни на её форме, крылья, вышитые на плаще, шарф этот ненужный уже, выглядывающий из-под застёгнутого наглухо ворота. Микаса выше, но не сильнее (пока), и хотя Леви приходится задрать подбородок, чтобы посмотреть ей в глаза, он всё ещё отчётливо ощущает собственное превосходство.  — То, что ты записалась в няньки к Йегеру, ещё можно понять, — его слова сочатся желчью так часто, что порой он сам не замечает привычной горечи на языке. — Но я-то постарше вас обоих. Какая досада, — думает про себя, — выходит совсем не похоже на назидание. Скорее на некий настойчивый совет, первое предупреждение, которое он оборачивает вокруг каждого столба, большими чёрными буквами на едком жёлтом фоне, огораживая себя, словно зону радиоактивного поражения. Микасе явно стоило бы держаться подальше от подобной аномалии, но вот же она, тут как тут, упрямая и гордая, и не боится ведь ни капельки, что её тут живьём сожрут, даже не поморщившись, — не только титаны. Леви оттачивал собственные навыки годами не для того, чтобы уступить самонадеянной девчонке, и уж тем более не для того, чтобы оставить ей в наследство ночные кошмары. Он старше лет на двенадцать, черствее ровно на столько же, и не упустит повода напомнить об этом Микасе так же, как и себе. Она в ответ усмехается одними глазами, почти незаметно, как будто хочет сказать что-то колкое и оттого не менее честное, но оставляет слова запертыми внутри надёжнее, чем обычно. Леви первым делает шаг в сторону, касаясь её плеча, не говорит «пойдём» или «ладно», хотя почему-то всегда уверен, что Микасе и подобного жеста достаточно. Вот уж кто из них двоих бомба замедленного действия: рванёт однажды — и осколки разлетятся так, что прилетит всем и каждому, всё, что было замолчано и запрятано далеко и до лучших времён. И Леви, наконец, услышит то, что предназначалось ему — или нет; ведь Микаса уже умеет сражаться, как он, умеет молчать, как он, да и врать, как он, тоже непременно научится. …Если Леви её этому научит, конечно.