Headache

      У Тони болит голова.       Отдаётся глухой пульсацией в районе висков с тех пор, как Пеппер ушла. Вот так просто, в один момент поставив перед фактом, собрала свои вещи и уехала — то ли к родителям в Мичиган, то ли вообще к какой-то старой подруге в Коннектикут. Он правда не помнит. А, может, и вовсе не слышал — из-за громко отбивающего ритм в груди и ушах сердца, впрочем, совсем не удивительно. И это не говоря уже о пальцах, дрожащих так сильно, что даже в минуту отчаяния наполненный виски стакан выпал из рук, разлетаясь по дорогому паркету на тысячи мелких осколков.       Так же, как и латаное-перелатаное сердце.       «Ты упустил её, идиот. И в этот раз окончательно» — панически плыло перед глазами, заставляя Тони пропускать момент, когда стоит сделать вдох и позволить такому необходимому кислороду наполнить лёгкие.       Почему-то в этот раз Тони знал это наверняка: она не вернётся. Совсем. Ни через час, ни через неделю и, уж тем более, через полгода. Ничего не будет так, как было множество раз до этого, когда в запале Пеппер заявляла, что увольняется, сил её нет, и несколько дней остывала в стенах своей квартиры, прежде чем, наконец, позволить Тони вымолить прощение за свой очередной не лучший поступок.       Тони знает — слишком много всего навалилось на Пеппер, которая, вопреки мнению модных журналов, имеет совсем не стальные нервы и безупречную выдержку, пусть и упорно пытается делать вид, что это так. Она устала. Вымоталась до такой степени, что не осталось ни сил, ни желания держаться на плаву и продолжать заверять всех в собственной уверенности в завтрашнем дне, основываясь на расписание и планы. Потому что этой самой уверенности у Пеппер не осталось так же, как и гарантии на то, что Тони будет присутствовать в этом самом дне целый и невредимый. Пусть даже со всеми бесчисленными, но вопреки всему любимыми недостатками.       Так что… Она не позвонит. Не выскажет своё недовольство его поведением на жуть какой важной встрече, потому что таким тоном не разговаривают с замминистром, Тони. Не спустится, стуча неизменными каблуками, в мастерскую, чтобы с боем заполучить пару подписей на бумагах, которые Тони поставил бы и просто так, за спасибо, если бы не знал — она любит эти словесные перепалки так же сильно. Не будет сладких поцелуев на кухне перед завтраком, спасающих от ночных кошмаров тёплых объятий, с улыбкой и присущей одной лишь ей интонацией сказанного «Что-нибудь ещё, Мистер Старк?» и… И ещё массы, грёбаной бесконечности вещей, связанных с Пеппер. С ней и только с ней.       А всё потому, что когда уходят так — с явным разочарованием в глазах, забирая с собой всё самое светлое, за что хотелось держаться до конца, — не возвращаются.       К чести Тони, он отпускает её без лишних вопросов, драм и скандалов  — мало того, что не имеет права, так ещё и прекрасно осознаёт неутешительный факт: винить нужно только себя. Исключительно за то, что не смог хоть раз в жизни поступиться принципами и поставить желание обрести тихую и спокойную семейную жизнь с любимой женщиной выше странной потребности быть там, на передовой.       Именно в данный конкретный момент не смог завязать.       Уверен, что сможет. В каком-нибудь гипотетическом будущем — однозначно. Потому что представить другую жизнь совсем просто. В ней нет костюма, «Железного Человека» в каком бы то ни было виде, никаких проблем с необъяснимым желанием отражать угрозы лицом к лицу и держать всё под своим собственным контролем. Господи! Да там даже нет ни одного упоминания о больших деньгах, связях и власти. Но есть Пеппер. Её яркие глаза и тёплая улыбка. Потому что какой бы эгоистичной и лицемерной не показалась эта мысль, именно она является незаменимой константой в его мире. Личной зависимостью, которую Тони осознаёт так же прекрасно, как и то, что вряд ли смог бы сделать в этой жизни хоть что-то дельное, не будь в ней такой родной, любимой и безгранично сильной Пеппер Поттс.       И вернуть её, доказать, что он готов отказаться от радикальных мер во всех этих «играх» — буквально единственное верное желание.       Желание, которому раз за разом начали вставлять палки в колёса, да с такой периодичностью, что мигрень становится постоянным спутником. Компаньоном, что увеличивает свою силу словно катящийся по склону снежный ком, когда чередой случается всё… это. То, название чему Тони не придумал, но определённо хотел бы, чтобы это оказалось лишь страшным сном. Дрянным плодом разбушевавшегося воображения и пошатнувшейся психики, а никак не явью, в которую приходится окунаться каждое утро, и с которой он вынужден мириться во сне.       И если кратко разбирать по полочкам то, что уже случилось, Тони может сказать, что женщина, скорбящая по погибшему в Заковии сыну и винящая в этом не иначе как его самого и всех Мстителей, вместе взятых, — лишь триггер. Взрыв, случившийся на сорвавшейся миссии в Лагосе, — повод. А Заковианский договор, который нужно подписать, чтобы, наконец, найти хоть какую-то управу на всю ту силу, что есть у них, небольшой группы людей, возомнивших себя ни много ни мало — вершителями правосудия! — чёртов закономерный итог.       Стив же, с его позволения, — сраная вишенка на торте из проблем и постоянных «а если», «а вдруг», «а если так и по-другому». И он, конечно же, мать его, слишком правильный для того, чтобы хоть раз за всю свою долгую и увлекательную жизнь остановиться, посмотреть по сторонам и понять: жизнь — это не чудесная сказка! Не будет радужных зайцев, разноцветных пони и сверкающих звёзд только потому что ты, опираясь на какие-то одному тебе понятные идеалистические желания, захотел!       Катастрофа, правильно сказал Вижен. Вот что будет. И она неминуема. Так что либо они попытаются вернуть на свою сторону хоть толику того общественного мнения, что было раньше, согласившись с условиями, выдвинутыми правительством, и лишившись одной руки у руля, но выиграв какое-то время, либо… Либо сами станут теми, кто активирует бомбу замедленного действия.       А часики, судя по всему, уже начали тикать, отсчитывая секунды до того, как с треском порвётся тонкая нить, удерживающая в состоянии какого-никакого покоя не только такое понятие, как «команда и дружба», но и последнюю надежду Тони на то, чтобы всё исправить. Хоть немного, но доказать всему миру и, чёрт побери, он хотел доказать и Пеппер, что уже не тот легкомысленный идиот, каким был ещё восемь лет назад. Нет. Его намерения серьёзны абсолютно во всех отношениях. И держать ответственность за них он также будет до конца, с гордо поднятой головой.       Кровь всё ещё стучит в висках и тупой болью давит на затылок, когда Тони сидит на потрёпаном диване в уютной гостиной, выдавливает из себя самую правдоподобную улыбку из разряда «искренние», что на данный момент возможны, и небольшими глотками пьёт кофе. Чёрный, крепкий и абсолютно несладкий — всё для того, чтобы избавиться от противного вкуса фиников во рту и хоть немного отвлечься от нескончаемой тяжести в голове и глазах, прийти в чувства и насочинять что-то более-менее правдоподобное о цели своего визита совершенно обескураженной, но от того не менее недоверчивой Мэй Паркер.       Своей непоколебимой уверенностью в собственной правоте она напоминает — и это без шуток, — совершенно непробиваемый танк, так что Тони приходится изображать из себя саму любезность и обходительность, чтобы добиться крупицы снисхождения с её стороны к своей персоне. Впрочем, через какое-то время, полностью посвящённое тому, чтобы Тони во всех красках расписал, как сильно заинтересован в незаурядных умственных способностях Питера, что даже снизошёл до личного присутствия, стены миссис Паркер, как и у любой гордой родительницы, падают. Она, ничего не подозревая, заглатывает без стеснения закинутый Тони крючок непрекрытой лжи и принимается не без толики растерянности щебетать о том, что её племянник совсем потерял совесть, раз не рассказывает о том, что участвует (и побеждает!) в конкурсах такого масштаба.       Тони в свою очередь улыбается шире, игнорирует новой волной нарастающее в черепной коробке давление и даёт ей возможность вести в диалоге — всё для того, чтобы самому не сболтнуть лишнего. Потому что, по правде говоря, думать о том, что сделает с ним эта женщина, если узнает об истинных причинах развернувшегося спектакля, думать не хотелось.       Питера приходится ждать около получаса.       Он расслаблено входит в квартиру, громко здоровается с тётей, параллельно с этим делится впечатлениями о стоящей у дома «чумовой тачке» и, наконец, замирает, как громом поражённый, посреди комнаты, обращая внимание на гостя.       — О, мистер Паркер! — восклицает Тони, оборачиваясь на диване, и пользуется этой небольшой заминкой, чтобы быстро осмотреть пацана. Потому что, какой бы прошаренной в своих способностях не была Пятница, кроме пары фотографий из школьного личного дела и чёрт знает когда опубликованных смазанных кадров из его собственного инстаграма, никакого визуального подтверждения у него не было. А, следовательно, удостовериться, не допустил ли хвалённый компьютер ошибку именно в тот момент, когда перепроверить её возможности не было, он так же не мог.       — Эм-м-м, — в шоке тянет Питер, скорее машинально вынимая из ушей наушники, — Что вы тут… Что вы тут?.. Здрасте. Я-я Питер.       — Тони, — с улыбкой кивает он, хотя на самом деле его внутреннее состояние далеко от веселья. А от напряжения ещё чуть-чуть и начнёт сводить плотно стиснутые зубы.       Питер Паркер не выглядит, как… Суперсолдат. Он невысокого роста, а под свободной одеждой не прослеживается и намёка на крепкие мышцы, какими определённо должен обладать тот, кто способен на полной скорости остановить грузовик и даже не поморщиться после этого. Ничего такого.       И нервы натянуты до такого предела, что на самое крохотное мгновение Тони на самом деле допускает возможность того, что стал заложником погрешности. Что постучался в другую дверь. И что каким бы умным и способным не был этот пацан — он всё ещё самый обычный ребёнок, подросток, коих в Нью-Йорке не пересчитать.       Но эффект неожиданности играет на руку, и Питер выдаёт себя сам. Они сталкиваются взглядами лишь на долю секунды, но этого достаточно, чтобы заметить, как в его глазах сменяется целая палитра чувств: от детского восторга и изумления до не так уж и хорошо скрытого страха.       Ему есть что скрывать.       Это короткое умозаключение выводит Тони из никем незамеченного ступора, подталкивая приступать ко второму акту своеобразной постановки. Наплевав на то, как предательски сжимается что-то в груди.       Может быть, совесть?       Питер смотрит большими глазами, путается в словах и активно жестикулирует, явно не зная, куда деть руки и что делать, в принципе. Благо миллиардеры не каждый день день наведываются в гости, а значит, когда Тони как бы между делом вводит сбитого с толку пацана в курс дела (с одним простым подтекстом: подыграй мне, ради бога, подыграй), Мэй принимает смятение и растерянность племянника за вполне естественную реакцию и с лёгкой руки позволяет им поболтать наедине.       К слову, о большем пока и не просят.       В обители детей, а тем более, детей-подростков Тони приходилось бывать нечасто, но комната Питера, на первый взгляд, кажется ему совсем не примечательной. Несколько плакатов на стенах, наскоро, явно второпях заправленная кровать, скинутая на спинку компьютерного стула одежда и кипа учебников и тетрадей, разбросанных абсолютно везде: начиная с подоконника и заканчивая ковром под ногами.       Из общей картины обыденности выбиваются лишь две вещи: стол, помимо всё тех же вдоль и поперёк исписанных листов, заваленный всяким техническим раритетом, о происхождении которого Тони так и подмывает разузнать поподробней, и сам Питер, мнущийся практически у самого порога и, по всей видимости, чувствующий себе более чем неудобно.       И при всей этой самодеятельности, целью Тони не является до смерти замучить пацана тяжёлым молчанием, поэтому он начинает первым. По-хозяйcки поднимает со стола полуразваленную магнитолу — просто чтобы хоть чем-то занять руки, — и спрашивает, краем глаза следя за тем, как Питер заламывает пальцы:       — Хочешь что-то сказать?       — Я-я… — Питер нервно заикается и делает несколько шумных вдохов-выдохов, очевидно, стараясь сделать свою речь более ровной. Почти получается, но от того он не перестаёт выглядеть, как загнанный в угол зверёк, — Я думаю, вы ошиблись, сэр. Я не подавал заявки ни на какой грант.       — Вот как? — очаровательная тяга к справедливости подкупает. Тони усмехается и быстро, чтобы не передумать, несколько раз проходится пальцами по дисплею телефона, вызывая нужную голограмму. — То есть, это не ты?       Питер не умеет врать. Абсолютно. Он знает этого ребёнка от силы минут пятнадцать, но чтобы понять это не нужно быть гением от слова «совсем». И без этого ясно, как на ладони. Хотя бы потому, как Питер испуганно раскрывает глаза. Как бледнеет, едва ли не сливаясь с цветом двери за своей спиной, затем краснеет до самых кончиков ушей, и снова бледнеет. Судорожное «нет!» он выпаливает слишком быстро, а все эти попытки оправдаться, приведя в пример количество фейков на YouTube…       Что ж. Они превращаются в совершенное ничто, когда под потолоком находится красно-синее подобие супергеройского костюма.       И Тони на самом деле совестно за то, что он делает. За то, как резко он врывается в обыденную жизнь Питера, даже не спросив на это разрешения. И для чего? Для того, чтобы перевернуть её с ног на голову.       «У меня нет выбора» — думает он, медленно вертя в руках небольшую колбочку с самой настоящей, синтезированной в школьном кабинете химии, паутиной. В то время как Питер, смиренно уткнувшись взглядом в свои колени, рассказывает, почему в один прекрасный момент решил забить на простые подростковые прелести, вроде вечеринок и свиданий с девчонками, предпочтя этому охрану покоя мирных граждан.       В свои-то пятнадцать.       «Так будет правильно» — настойчиво повторяет про себя Тони, прежде чем уверенно заявить о том, что с такими светлыми намерениями Питеру бы уж точно не помешал небольшой апгрейд.        И, вот чудо, он, Тони, совсем не прочь его предоставить.       «Он — моя последняя надежда сравнять счёты» — до побелевших костяшек сжимая руки в кулаки, Тони делает последнюю попытку заверить себя в том, что всё не будет, как всегда. Ему не придётся брать на себя ответственность за ещё одну погубленную душу. А потому почти что будничным, разве что слегка наигранным, тоном интересуется у Питера, бывал ли тот в Германии. И если нет, то сейчас предоставляется хорошая возможность исправить подобную несправедливость.       Остаётся только сказать…       — …нет.       Резкий ответ заставляет вздрогнуть. Не ощутимо, но где-то внутри однозначно.       — Что, прости? — даже несколько растерянно переспрашивает Тони, вглядываясь в не по-детски серьёзное лицо Питера в поисках хотя бы намёка на недопонимание. А в тёмных глазах, словно назло, ни капли ребячества, непонимания или страха неизвестности — ничего из того, что было ещё десять или пятнадцать минут назад, когда его личность только-только раскрыли.       Будто сейчас пацан вдруг смог собраться или… Или понял то, о чём он сам самонадеянно решил не упоминать.       Вероятность личной выгоды.       — Я сказал «нет», — всё с той же уверенностью повторяет Питер. Разве что сминает пальцами одеяло, выдавая волнение, — Извините меня, конечно, но… Я ведь не глупый. Я смотрю новости и прекрасно знаю, что сейчас творится в мире. Вся эта ситуация с произошедшим в Лагосе, Заковианский договор и Мстители, которые не хотят его подписывать, это всё очень…       — Я такого не говорил, Питер. Не говорил, что ты недостаточно умён, — чувствуя, как сжимается что-то в груди, не своим голосом, перебивая, возражает Тони.       На одно короткое мгновение Питер сжимает губы. Кажется, будто он вдруг начал жалеть о своей категоричности, смотря на тяжело дышащего Тони Старка перед собой. Быть может, это его фантазия, но он вдруг думает, что человек в его комнате совершенно не похож на того вечно уверенного миллиардера, гения современности и предмета для подражания для многих детей, каким его показывают по телеку.       Разве что просто мужчина, которому необходима помощь.       Питер видит, на секунду зажмуривается, отгоняя наваждение и призывая на его место здравый смысл, и всё равно качает головой.       — И всё же. Просто поймите, вряд ли вы, когда учились в школе, горели желанием оказаться в эпицентре политических разборок. И я… Я просто продолжу заниматься тем, чем занимался. Ну, то есть, снимать кошек с деревьев, предотвращать угоны автомобилей и, может, домашку в перерывах поделаю… Простите.       Тони кивает на эту проникновенную речь скорее машинально, а потом, смотря будто и на него и в никуда сразу, в последний раз уточняет. И он правда старается не выглядеть таким до боли задетым.       — Не передумаешь?       Питер качает головой.       — Это ваши игры, а не мои. И участвовать в них я не собираюсь.       Ничего больше услышать от него Тони не должен, а потому легко похлопывает парнишку по спине.       — Что ж, тогда рад был пообщаться.       Со стороны слышится слабое «взаимно», но Тони в этом не до конца уверен, потому как полностью концентрируется лишь на том, чтобы не забывать дышать, унять всё же начавшие слегка подрагивать от днями копившегося напряжения руки и засунуть всепоглощающее чувство безысходности куда подальше. И желательно навсегда.       Он уже почти нажал на ручку двери, когда Питер его окликнул:       — Мистер Старк?       — Да, шкет?       Главное не давать себе надежду, не давать себе надежду, не давать. Себе. Надежду.       — Вы же… — на секунду Питер теряется, но всё же продолжает, — Вы же пришли только потому, что вам нужна была моя помощь? В смысле, Человека-Паука?       Если до этого Тони казалось, что ударить словами сильнее сегодня его уже не получится, то сейчас он получил настоящий удар поддых.       И не один, а несколько десятков раз.       — Удачи, мистер Паркер, — вместо ответа желает он, прекрасно понимая, что притихший Питер поймёт всё именно так, как ему было нужно.       Потому что Тони создал себе слишком яркую репутацию за годы жизни под прицелом объективов. Настолько, что объяснить ребёнку, что на самом деле узнал о нём он ещё около полугода назад, что тогда же начал проектировать костюм, коротая вечера за тем, чтобы сделать его как можно более подходящим для специфичного характера деятельности и способа перемещения, — не представится возможным.       Просто вмешиваться… До последних событий в этом просто не было смысла. Когда пытаешься мутить и так спокойную воду, никогда не выходит ничего хорошего.       И этот раз только подтверждает неоспоримую истину.       Тони покидает квартиру быстро, почти что на ходу прощаясь с подскочившей с дивана Мэй Паркер и объявляя ей, что они решили все необходимые вопросы, дальше с ними свяжутся знающие люди и продиктуют нужные инструкции.       У него всё ещё болит голова. Хотя, возможно, уже и сильнее. Не обращать внимание гораздо проще, чем акцентировать. И поэтому ему требуется всего лишь несколько минут в тёмном салоне своей ауди, чтобы как ни в чём не бывало повернуть ключ зажигания и резко вывернуть на проезжую часть.       Он… Он справится. Ещё не было ситуации из которой Тони не находил выход благодаря своим мозгам и просто удивительному желанию выкарабкаться из той ямы, куда его окунула жизнь. Просто так. Назло всем и вопреки всему.       Что на счёт Питера? Он, наверное, единственный, кто сделал всё более чем правильно.