Вода в его горле

      Меж корявых деревьев снегами стелился осенний туман. Как живой и разумный, он сползал с лесистого холма в низину, чтоб накрыть пуховым одеялом поверхность пруда. Черные воды волновались, со дна взвивались пузыри все крупнее, нарастала громкость бурного бульканья, и наконец, развеяв на минуту застеливший беспокойное зеркало туман, на холодный, по-зимнему кусачий октябрьский воздух вынырнул бледный, как лунный свет, молодой человек.       Ему было не больше восемнадцати лет. Худое лицо, обрамленное мокрыми волосами до плеч, было не лишено аристократической красоты, загубленной прозрачностью кожи и впалостью щек. По обнаженному телу бежали потоки воды: начинали свой видимый путь с фиолетовых губ, обрисовывали узкий подбородок и, срываясь с него, впитывались среди темной жесткой травы.       Воспоминания и ощущения накатывали на восставшего из пруда юношу. Распахнутыми от ужаса глазами он глядел на покрытый трещинами-ветками диск ярчайшей луны, но видел совсем иное: мягко улыбающееся лицо заметно более старшего мужчины с извечной щетиной на щеках; прикосновения к плечам сквозь одежду, от которых замирало сердце от нетерпения и трепета… Но чем быстрее мелькали обрывки прошлого, тем тревожнее и кошмарнее они становились: чужие руки вдавливали в сиденье припаркованного перед прудом авто, нож вспарывал ткань, крики отчаяния и бессилия бились о крышу салона, будто паникующая птица, запертая в надежном стеклянном кубе, в коем вскоре закончится воздух… Неугомонная боль раздирала внутренности, юношеские пальцы цеплялись за обивку кресел, однако облегчения давало это мало. Мужская ладонь, еще полчаса назад казавшаяся теплой и нежной, грубо зажимала рот, стискивала шею, ногтями чертила примитивные узоры кровоточащих царапин на ключицах и груди… Когда пытка окончилась, пожалевший о том, что повелся на сладкие речи и «добрые глаза», юноша замер на заднем сиденьи. Он не мог двигаться, соскальзывал сознанием в обморок, пока по щекам скатывались остатки слез, а по бедрам — кровь… Дверь машины распахнулась; его схватили за ноги, позволили упасть на промерзшую землю, удариться головой и еще больше приблизиться к заволакивающей глаза темноте. Шуршала трава — нагое тело волокли к воде, к заполненной слюной пасти жуткого монстра… Понимая, что будет дальше, он надеялся отключиться с секунды на секунды, но измученное тело, к сожалению, оказалось сильнее: он был по-прежнему соединен крепкой нитью с сознанием, пока тело обгладывала холодом вода, пока она поглощала его без остатка, как и руки насильника, стискивающие хрупкую бледную шею, покрытую следами яростных укусов. Последнее, что он запомнил перед кромешной темнотой, это попавшую в горло ледяную воду — и мерзкое болезненное ощущение стало его вечным спутником: сколько бы воды ни вытекло из его посиневших уст, еще больше — неиссякаемый источник — будет распирать его горло…       Его звали Сэм. И не так уж давно (по меркам загробной вечности) он стал тринадцатой жертвой…       Осознание новой, беспросветной реальности обрушилось на утопленника многотонной плитой. Царапая ногтями всегда мокрую кожу, запечатлевшую следы чужой ярости в ту роковую ночь, Сэм кричал в безжизненное небо, и голос его прерывался клокотанием воды на замерзшем языке. Он выбрался на берег, ревя — заливаясь слезами точно ребенок! — не справился с плотностью лишившей его жизни нефти, упал на четвереньки и уже ползком добрался до ближайшего дерева. Лишь бы быть подальше от этого треклятого пруда!.. Неподалеку из снегов памяти показался яркий свет фар и рев автомобиля, ставшего местом зверского преступления. Его не то что не раскрыли — исчезновение юного Сэма списали на побег из дома после ссоры с родителями. Наивный глупец, он позвонил с секретного мобильного телефона тому, кто ему же эту трубку и вручил в качестве бескорыстного подарка. Тому, кто в итоге ее забрал, выискав в куче разрезанной одежды, — и избавился от основной улики, что могла бы вывести полицию на его след…       Но в эту ночь — одну из двух в году, когда все утраченное в том или ином виде возвращается в подлунный мир, — никакого авто у пруда не было. Земля не сохранила борозды шин, трава не помнила, как ее помяли, волоча тело Сэма к воде. Все здесь было обновленным, другим, изменившимся за полгода, но по сути оставшимся тем же. Тишина давила на барабанные перепонки, от холодного ветра, посвистывающего средь голых ветвей, хотелось трястись, вот только Сэм не испытывал холода. Он ощущал далекий отголосок жизни, помнил, каково это — страдать от боли, замерзать, задыхаться!.. — и против собственной воли погружался в эти зыбучие пески, безнадежно тонул…       По песчаной дороге да мелким камням, в нее утрамбованным редкими шинами, зазвучали спешные шаги. Когда некто решил спуститься с дороги, шум от соприкосновения кедов и сырого песка участился. Сэм, затаив дыхание, выглянул из-за ствола: на траву сбежал высокий долговязый молодой человек. Он выглядел как сверстник, но был чуточку старше. Иссиня-черные волосы стояли торчком, визуально делая привлекательное треугольное лицо еще длиннее. Черная рокерская куртка плотно обхватывала худощавое тело, будучи закрытой на молнию; на внешних сторонах бедер бренчали толстые цепочки, прикрепленные к продырявленным карманам облегающих черных штанов. Незнакомец остановился в десяти шагах от притаившегося Сэма, огляделся, недовольно поджимая белесые губы.       — Я чувствую тебя, — громко заявил он в лесную тишь. — Где ты? Выходи. Разговор есть.       Подрагивая от страха и волнения, Сэм подчинился — поднялся с травы и на негнущихся ногах вышел из-за укрытия. Лицо незнакомца вспыхнуло удивлением, тотчас сменившимся искренним сочувствием.       — Черт… — тяжко выдохнул он вниз, понурив голову. — Я-то думал, тебя просто закопали здесь и не нашли, раз ты появился не на кладбище… Мне очень-очень жаль, — обвел он печальным взглядом сочащуюся из уст Сэма воду. — Вконец нелегкая смерть…       Сэм сжал кулаки, по вине вновь накатившего бессилия опустился на траву и привалился затылком к корявому стволу. Незваный гость, сунув руки в тесные карманы, как бы невзначай добрел до утопленника и присел перед ним на корточки.       — Ты ведь осознаешь, что умер, верно? — решил удостовериться он.       — Догадался… — бесцветным голосом отозвался потухший Сэм.       — И ты помнишь, кто это сделал?       Перед глазами Сэма вновь возникло обманчиво доброе лицо, и юноша тотчас зажал голову ладонями, как если бы пытался буквально выдавить образ предавшего его человека из памяти навсегда.       — Не ты первый, — не слишком ободряющую вещь озвучил брюнет, — и не ты последний, если никак не вмешаться…       — «Вмешаться»?.. — поднял в недоумении лицо Сэм. Его собеседник нахмурил волевые широкие брови, кажущиеся еще чернее на фоне фарфоровой кожи.       — Ты знаешь, чем он занят сейчас?       — Нет, откуда… — выдохнул обрывок фразы Сэм.       — А вот я знаю. Перед тем, как…       Он самонадеянно полагал, что уж за минувшие годы накопил достаточно сил, чтобы озвучить все прямо, однако способность противостоять собственной боли в который раз ему изменила. Резко поднявшись, он рывком распахнул рокерскую куртку, и блеклый лунный свет упал на бело-черную футболку, изборожденную темной кровью и дырами от ударов ножа… Сэм в ужасе отшатнулся, но дерево за спиной помешало ему отдалиться. Конечно, умом он понимал: молодой человек перед ним так же «жив», как и сам Сэм! — однако получить настолько явственные подтверждения чужой гибели было кошмарно до дрожи. В конце концов, он еще не ужился с той мыслью, что отныне не вернется домой…       — Перед тем, как… умереть, — предпринял второй убиенный еще одну попытку, — я укусил его. Серьезно, до крови — она до сих пор на моем языке. И из-за этой связки я чувствую подонка, знаю — вижу все, что с ним происходит!.. Даже сейчас…

***

      У него было много имен, и практически все он дал себе сам, вложив их в уста ныне не существующих юношей. Телефонная трубка, прижатая к его плохо выбритой щеке, была двойником того мобильника, который он дарил и забирал снова и снова — и вот не так давно вновь отдал в наивные нежные руки. Его забавляла благодарность, с коей очередной поглощенный неведением юнец принимает подарок, пропитывается привязанностью к вещи более десятка мертвецов. Он не помнил уже, сколько у этого телефона было владельцев; возможно, не сумел бы вспомнить, даже если б постарался от души. Он помнил только первых: первого, кого ударил ножом — пришлось нанести сразу множество ран, чтобы мальчишка умер как можно быстрее и криком не выдал его; первого, кого задушил — чересчур увлекся, насилуя в его же собственном доме, приглашенный в качестве тайного гостя; первого, кого утопил, пусть малыш Сэм и не сопротивлялся, словно был уже мертв. Чтобы мальчишку, пока что последнего, не отыскали, он привязал к ноге утопленного что потяжелее отыскалось в багажнике и не без труда отплыл с ним ближе к середке пруда. Пришлось вымокнуть, зато теперь он в безопасности. Как и всегда.       В теплом светлом доме, пересекая небольшую гостиную, он, по документам «Кирк», а с собственных слов — кто угодно другой, прижимал телефонную трубку к уху, пока ее сестра, находящаяся через половину города отсюда, покоилась в пальцах семнадцатилетней будущей жертвы… Школьник угодил в тот же самый капкан, что и ребята до него: он поверил в искреннюю заботу и преданную влюбленность, на деле являющиеся частью отточенного отыгрыша. И Кирк злорадно ухмылялся, как не позволял себе на коротких тайных встречах с черт знает каким по счету «возлюбленным». Слушая его усталый высокий голос, мужчина открыл дверь тесной кладовой, включил в ней свет, потянув за шнурок, и оглядел аккуратно развешанные на стене веревки различной толщины.       — …душат меня своей заботой — это просто невыносимо, — печально вздыхал юноша, в который раз выворачивая душу наизнанку. — Я сам могу решать, что мне делать, куда идти, как проводить время и ко скольки возвращаться домой. А теперь еще придется таскаться с этим мелким полудурком по району, присматривая за ним во время «охоты на сладости». В итоге мой Хеллоуин сливается в трубу! Это же просто несправедливо…       — Очень хорошо тебя понимаю, — сочувственно вымолвил Кирк, снимая с крюка выбранный пучок тонкой плотной веревки. — В конце концов, праздники нужны не только детям, все заслуживают отдых. А ты тем более — после стольких усилий, приложенных для исправления оценки за тот кошмарно тягомотный школьный проект.       — Вот именно! Боже, только ты меня понимаешь…       Кирк осклабился: у людей такая короткая память; достаточно повторять то, что они сами когда-то сказали, — и вот ты уже их родная душа! Выражение его лица так и не поменялось, однако в голосе неизменно сквозила человечность — притворство, доведенное за годы до совершенства. Пальцы потянули за шнурок. Свет погас. Прикрыв за собой дверь в кладовку, Кирк неторопливо отправился в ванную комнату.       — Давай сделаем так… Мне дурно от мысли о том, что ты, несмотря на потраченные в последние месяцы силы, останешься без заслуженного праздника… Так что когда ты закончишь водить брата от крыльца к крыльцу, отправь его домой, а сам позвони мне: я приеду, и вместе мы посетим вечеринку моего друга. Конечно, там будут только взрослые, но ты явно впишешься, представлю тебя как студента; посмотришь, как нужно веселиться по-настоящему: с навороченными алкогольными коктейлями, у бассейна — в дорогущем особняке. Никаких строгих рамок — свобода от чужих приказов и глупых условностей.       Ребенок на той стороне «провода» голодно покусывал губы. Взрослая вечеринка… Ему казалось, один отвязный вечерок, проведенный в компании взрослых, сделает и самого его таким. Возвысившись над сверстниками благодаря полученным впечатлениям, он будет гордо расхаживать по школьным коридорам, с заслуженным высокомерием поглядывать сверху вниз на недавних угнетателей и тех, чьей популярности долго завидовал…       — Звучит очень круто, — нервно улыбнулся он в трубку.       — Так и будет! — Глухо стучали по лестнице на второй этаж сухие подошвы.       — А родители?..       — А что они сделают? Не отпустить тебя на вечеринку не смогут, если ты не будешь спрашивать у них разрешения, верно? Да и потом, когда вернешься домой — сам, а не по родительскому свистку, докажешь им на деле, каким самостоятельным и ответственным можешь быть, — не прекращал Кирк сладкие речи, заходя в ледяную, точно вытесанную из айсберга, ванную. — Сейчас они видят в тебе несмышленого ребенка, не дают возможность самому принимать даже самые простые решения. Но как только их восприятие тебя изменится, они признают свою ошибку и перестанут мешать тебе дышать полной грудью. Они лицемеры, — тише, со столь близким подростку осуждением добавил мужчина, открыл шкафчик за зеркалом и взял с полки клинкóвую бритву. — То есть, по их мнению, ты достаточно взрослый, чтоб приглядывать за братом, но слишком безответственный, чтобы собственной жизнью распоряжаться? В этом нет ни капли логики, одно лишь ослиное упрямство…       — Вот именно…       Блики от абажура, проглотившего лампочку лишь наполовину, скользили по идеально начищенному острому лезвию и матовой черной рукояти. Держа трубку у левого уха, Кирк приподнял опасную бритву, как если бы любовался найденной на побережье ракушкой.       — Мы отлично проведем с тобой время, — мягко произнес он. — Ты это заслужил как никто другой…

***

      — Я даже не знаю, кто ты такой, — пожаловался, обнимая колени, Сэм, — и что происходит…       Его собеседник привалился спиной к тому же стволу — по правую руку от Сэма, вытянул длинные ноги: трава зашелестела под тканью брюк, однако в мире живых ее заставил перешептываться ветер. Весь покрытый мурашками и бегущей по коже холодной водой, Сэм трясся, его зубы стучали, дрожащие ноги сиротливо жались друг к другу…       — Кевин, — услышал он, а следом — шуршание снятой рокерской куртки. На удивление теплая одежда опустилась на худые искусанные плечи и, словно перекрыв огню доступ к кислороду, в мгновение ока высушила торс. Из губ Сэма неизменно с тихим бульканьем изливалась вода, но теперь исчезала, едва приблизившись к чужой куртке. — В эту пару дней все возвращаются обратно. Обычно на том же месте, где упокоилось тело. В том же виде, в каком мы все умерли…       — Значит, это — навсегда?.. — с ужасом проглотил боль в легких Сэм. Кевин опустил глаза, будто хоть сколько-нибудь был повинен в произошедшем…       …а может, и был?!.. Совершенно точно считал себя таковым где-то в глубине души, того единственного, что у него в результате осталось. Сопротивляйся он в тот проклятый вечер сильнее, может, одолел бы монстра, скрывавшегося под маской понимания!.. Так он искренне полагал — и вспоминал об этой разрушительной мысли, всякий раз видя новую жертву бесчеловечного мерзавца, сдернувшего до колен штаны Кевина в прилеске неподалеку, продолжающего насиловать его даже после нанесения смертельных резаных ран…       Столько лет первый убитый Кирком человек пытался если не искупить абсолютно надуманную вину, то разрушить конвейер страшных страданий, запущенный его кровью: однажды задрав кого-то до смерти, бешеный пес не сумеет сам остановиться. Тринадцать жертв спустя не сумел. И пока еще не было поздно — пока на кладбище не появился четырнадцатый!.. — нужно было поступить правильно, пусть ради этого и придется перешагнуть через привитые при жизни морали.       — Ты сильнее всех, кого я только встречал, связан с миром живых, — разомкнул губы Кевин. Он посматривал на замкнувшегося в себе Сэма осторожно, ненавязчиво, боясь не то что словом — взглядом вспугнуть его, а вместе с тем и единственный шанс спасти от гибели одинокого доверчивого мальчишку, каким когда-то был сам. — Я уже видел утопленников — на кладбище их много. Ни один из них не извергал воду, как делаешь ты. Может, потому, что ты все еще там, на дне пруда, а может, этому есть другое объяснение — оно и не важно сейчас. Прямо в эту минуту тот гад садится за руль. Ты помнишь его машину? — намеренно сделал он больно сжавшемуся от ужаса и асфиксии Сэму. — Конечно, помнишь… И я помню… Все помнят… Как в ней пахнет. Какие на ощупь сиденья. Как глухо порыкивает мотор. Как гравий и песок скрипят под шинами, когда она съезжает с асфальта на дорогу, на которой редко кого встретишь…       — Прекрати, пожалуйста… — взмолился Сэм, вжав лоб в колени. Куртка накрывала его как наброшенная на клетку тряпка, помогающая напуганной птице скорее успокоиться и уснуть.       — На этот раз у него бритва в кармане брюк, — не унимался Кевин, в стиснутых кулаках ранящий ногтями ладони. — Решил поставить «Суини Тодда» с таким же мальчишкой, как ты. Давным-давно подарил ему телефон, о котором не знает никто — кроме нас, тринадцати «счастливчиков». Он не будет дома дожидаться звонка от мальчика: нет, заранее поедет к нему и будет ошиваться поблизости, следить за ним, а заодно, может, присматривать кандидата на место, которое должно освободиться сегодня… С каждым разом он выбирает жертв все моложе: кто знает, возможно, следующим станет младший братишка этого бедолаги, сейчас играющий в «Сладость или шалость». У тебя были братья? У меня был…       Ветер гнул, покачивая, ветки, голые, корявые, когтистые, как лапы сов, в этот миг выслеживающих ужин: стоит полевке отбиться от родни, покинуть норку — и, спикировав с небес, хищник вопьется когтями в хрупкое тельце!..       — Помоги мне, — вновь заговорил Кевин. Невидимая рука сжимала его шею, глаза влажнели, потому как в глубине призрачной черепной коробки двигались стрелки часов. Рычал мотор ненавистного автомобиля, в зеркале заднего вида отражались надменные глаза и сведенные брови; в кармане брюк жаждала горячей крови сложенная бритва… — Пожалуйста. Неужели ты сможешь жи… существовать здесь, зная, что обрек другого на ровно такую же участь?..       — А что ты предлагаешь? — прошептал в его сторону Сэм. — У-убийство?.. Раз загробная жизнь — не устаревшие сказки церковников, значит, и остальное все может быть правдой!.. Мы попадем в Ад…       — Мы уже с тобой были в Аду, — решительно возразил ему Кевин, и Сэм перевел на него изумленный взор, расслабив плечи. — Хуже не будет. А бездействие… Поверь… Ты сам превратишь свое послесмертие в Ад, если сдашься и не попытаешься вмешаться.       До правого уха Кевина донесся сдержанный сигнал входящего вызова. Оставив на руле одну руку, Кирк взял с пассажирского сиденья мобильный, принял звонок и вложил трубку между щекой и плечом. Мальчик называл ему адрес: то место само по себе было вдали от лишних глаз, но мужчина собирается везти юнца еще дальше. По мере удаления от хоть каких-нибудь домов в душе пассажира будет нарастать тревога, участится пульс, на лицо прольется бледность, глаза начнут выискивать за окном в темноте хоть какие-нибудь ориентиры, словно одно это — залог его безопасности. Хищная птица наслаждается болью и отчаянным трепетом мыши в когтях, это лишь пробуждает бóльший аппетит…       Автомобиль, полный эха терзающей нутро боли, мчался по практически пустым улицам мимо одноэтажных ухоженных домиков. Фонари на каждом крыльце уже были потушены, как и свечи в расставленных тыквах. Дети разошлись по домам. Взрослые ослепили глазницы спален, замкнули деревянные пасти на замок, а сами — кто помоложе — отправились на шумные сборища — в редкие дома, вобравшие, казалось, весь свет со всякого спального района…       — Я не желаю такой судьбы никому… — прорыдал Сэм, и сбежавшая по его щекам соль слилась с очерчивающей подбородок водой. — Скажи, что я должен делать?..       Отстранившись от дерева, глядящего сверху пустыми глазницами — черными дуплами, окруженными узорами иссохшей коры, Кевин придвинулся к Сэму, невесомо коснулся его укрытых курткой плеч. Глаза утопленника были полны неподдельного страха, который все же не мог помешать ему отказаться от сделки с совестью. Герой — не только тот, кто бросается в бой без раздумий; герой — тот, кто по зову чести и приказу ясной воли переступает через самого себя.       Теплые, живые ладони Кевина промокли, дотронувшись до ледяного бледного лица. В широко распахнутых глазах Сэма застыло ожидание пытки, однако она не последовала, а изливающуюся наружу воду вобрали мягкие белесые губы… В последний раз уста, поцеловавшие его, немного погодя вгрызались в кожу, и следы тех укусов не исчезнут никогда, как и поселившаяся в разбитом сердце тотальная опаска…       …Телефон укоряюще молчал на пассажирском сиденье. Колеса бешено накручивали круги. Сворачивающий налево, Кирк нарушил полурыком-полукашлем тишину: слюна, видать, попала не в то горло. Глубоко внутри першило — водитель задействовал голосовые связки, словно разрабатывая голос перед сольным выступлением. Это помогло мало…       …В руках Кевина Сэм бесконтрольно дрожал. Его пугало повторение фатальной истории: нежность прикосновений, чувственность поцелуя, неторопливые движения языка, проскальзывающего в его рот. Вода перестала стекать по его подбородку — вся она оказывалась понемногу во рту Кевина, смешивалась с вечно свежей кровью убийцы на его языке. Глотки были громкими, резкими — он пил непрестанно порозовевшую воду, наслаждался металлическим привкусом, разбавившим муть, что поднялась полгода назад со дна злосчастного пруда…       …Нога вдавила педаль тормоза в пол, автомобиль взвыл и замер поперек дороги. Дверь распахнулась подобно выстрелу! — и по тротуару сбивчиво зашаркали заплетающиеся ботинки. Согнувшись в три погибели, Кирк оглушительно кашлял в подставленные ладони, и с каждым рваным выталкиванием воздуха наружу на них выплескивалась вода с крупными сгустками крови. Только-только попадающий в легкие кислород моментально рвался наружу, взбалтывал бесконечно поступающую жидкость в удушливую розовую пену. Коленями мужчина обрушился на чей-то влажный газон; трава благодарно принялась впитывать насыщенный кровью напиток. Кашель не утихал ни на секунду, и вскоре из горла душегуба в пульсирующем ледяном потоке начали вылетать кровавые ошметки — легкие буквально рвались на куски!..       И все-таки раскаты да бульканье умолкли раньше, чем ветви дыхательного древа оказались бы снаружи целиком. Лицом вниз мужчина упал на траву. Его сердце не билось. И только из раскрытого рта продолжала выливаться вода вперемешку с кровью, редкой тиной и песком…       Медленно Кевин подался назад. Сэм сонно поднял налившиеся тяжестью веки. Из несомкнутых губ его вновь сочилась влага, будто подбородок покрывало живое стекло.       — Все?.. — едва различимо спросил он.       — Да, — позволил себе облегченную, но вместе с тем и тягостную полуулыбку Кевин. Он широко распахнул рот, показав совершенно чистый язык. Кровь была смыта… — Ты поступил очень храбро, решившись помочь.       — И… что теперь будет?..       — Для нас? Неизвестно… А тот мальчик, так и не дождавшись двуликого ублюдка, вернется домой. Может, разделит конфеты, добытые его младшим братом, кто знает!       Он замолчал на неуместно восторженной ноте, осторожно опустился затылком обратно на грубую кору. Неподалеку стрекотали сверчки. На противоположной стороне пруда уныло квакнула лягушка. Ветер гулял среди голых крон, царапался о них и шипел время от времени, точь-в-точь попавшая под капли воды кошка. Ночь была темна. Шумна. Глубока — пугающе бездонна. Бесконечна…       — Кстати… меня зовут Сэм…       — Рад познакомиться, Сэм, — кивнул Кевин. Взором он был прикован к чему-то вдали, но голос был тепл, необычайно душевен: беззлобно потрескивающий костерок был здесь, рядом с Сэмом, а вдалеке — лишь мерцание его ярких бликов. — Приятная компания для того, чтобы коротать вечность…