"ЧЕРТОГИ РАЯ"

Бог создал Рай. Не небесный, не сияющий, а буквально очерствелый, блеклый, едва заметно мерцающий своей тоскливой ноткой скучнейшего будничного Бытия, островок гнили, стоящий, как поплавок, в гигантском пресном море, затерянный где-то на "ближнем востоке" планеты, которая так же, по наитию, называлась Рай. Очень удобно, не правда ли? "Где ты живёшь?" — "В Раю". "А планета как называется?" — "Рай". "А мир-то какой?" — "Ну тоже Рай!". Бог, в общем, не заморачивался с названиями. На островке он развёл сад. Это место напоминало детскую площадку напыщенного ребёнка-садиста: поодаль росли скрюченные деревья с чёрными плодами, что пахли сырой землёй и затхлыми шоколадными яйцами, пародирующими собой бренд детской активности; неподалёку шумели ручьи из жидкого стекла, где вода казалась кристально прозрачной, такой чистой, но стоило только пригубить — и ты полдня лежал, корчась от судорог. Бог смеялся и похлопывал себя по коленке: — Ха-ха! Жидкие окна в мир! Отличный дизайн! В этом саду Он создал трёх людей. Первой была Лилит — хитрая, но не слишком сообразительная девица, что постоянно пыталась обмануть даже саму себя. Вторым — Адама: увальня с честными глазами, у которого в голове вечно гулял сквозняк. И третьей — Еву: хитрая, как Лилит, но ещё более наивная. Бог назвал их "детьми", хотя на деле они были для Него скорее игрушками. Развлечение у Бога было одно — подсовывать Своим (в кавычках) "любимым детям" всё новые и новые ловушки и наказания. Особенно Он обожал голод. Всё съедобное в саду либо горчило, будто пережёванный картон, либо убивало в течение трёх секунд. Адам крутился, бродил, рвал траву, грыз кору с колючих деревьев, пытался жевать камни, кроша об них в пыль свои ещё не до конца сформировавшиеся молочные зубы. Каждый раз Бог хлопал в ладоши и шептал: — Ну-ну-ну, ну давай, давай! Вот сейчас точно сдохнешь! И вот однажды Адам не выдержал. Он посмотрел на Еву, которая мирно зевала у ручья, и впервые в его голове промелькнула очень простая мысль: «А ведь она тоже еда...». Да, именно так. Всё случилось до смешного буднично: он взял и съел её. Кости, кожу, волосы — всё пошло в дело. Лилит визжала и пряталась за кустами, а Бог лишь подбадривал: — Браво! Браво! Вот это поворот! Великолепный перформанс! Но после трапезы Адам увидел нечто большее. Перед ним, словно специально подоспевшее, выросло древо, а на нём — странный Плод. Он был похож на яблоко или айву, но поверхность его украшали рифлёные спирали, переплетающиеся, как символ Инь и Ян. Оно дышало, зазывало к себе, оно так манило... Адам не удержался и откусил половину. И в ту же секунду его разум разверзся. Он увидел все грехи, все ужасы, все пост-абсурдистские Истины этого до костей дрянного мира. Его плоть засияла белым светом. Он стал Ангелом. А вместе с просветлением пришла вина. А в след за виной и Отчаяние... Осознав содеянное, Адам навсегда закрыл свои глаза и поклялся: — Никогда больше я не посмотрю на этот мир. Никогда! Тем временем Лилит, жадная и испуганная, схватила вторую половину Плода и жадно вгрызлась в неё. Свет и тьма перемешались в её теле, но конец был иным. Её вырвало чёрным пламенем, и земля разверзлась, словно при судорогах, поглотив её. Так родился Ад — младший брат Рая. С тех пор Ангелы перешёптывались между собой: — Ты знаешь, там, в Аду, похоже, куда лучше, чем в этом проклятом саду... И Бог улыбался, глядя на весь этот хаос. Именно этого Он и хотел. Глава I. "Сад для игрушек." В начале был Бог. Не какой-то старец в облаках, не сияющий Творец из учебников по теологии. Нет, Он был — Бог, и имя Ему было просто Бог. Ни титула, ни эпитета. Потому что, по Его мнению, так было проще: зачем придумывать прозвища, когда ты и так единственный, кто способен творить? Он создал мир и назвал его Рай. Удобно, не правда ли? Никакой путаницы. Если бы у кого-то из людей когда-нибудь спросили: «Где ты живёшь?», то они с гордостью отвечали бы: «В Раю». Экономия сил на объяснениях. Посреди гигантского пресного моря Он воткнул маленький островок. Вот именно воткнул — словно пробку в бутылку. И на этом островке разбросал деревья, травы, ручьи и кое-какие камни, чтобы было красиво. Это место Он назвал Эдемским Садом. Хотя сад больше напоминал тренировочную площадку для пыток. — Эх, хорошая площадка! — сказал Бог, окинув творение взглядом — Тут можно будет весело позабавиться. И Он создал трёх людей. Бог посмотрел на троицу и довольно потер руки. — О-о-о, игрушки готовы! Эдемский сад, как и всё, что делал Бог, был капризным и странным. Деревья здесь росли кривыми, как будто их скручивали невидимые руки. Их плоды имели яркие цвета: алые, фиолетовые, чёрные, но вкус… Вкус напоминал одновременно мыло, пепел и слёзы ребёнка. — Фу-у-у! — морщилась Лилит, выплёвывая ягоду — Это вообще есть можно? — Можно! — ухмылялся Бог — Просто невкусно! Ха! Отличная шутка, правда? Самое страшное наказание, что могло настигнуть этих людей, был голод. Настоящий, жгучий, неотвратимый. А голод делал их лица искажёнными, мысли — спутанными, а поступки — отчаянными. Бог знал: на пустой желудок человек готов на всё. И вот однажды Адам, уставший жевать траву и грызть кору, посмотрел на Еву. Та сидела у ручья, лениво вытягивая ноги. В её глазах отражалась наивность и уверенность, что Бог защитит их от бед. Адам сглотнул. В его голове впервые промелькнула мысль, простая, как молоток. Сначала он постыдился этого. Но голод выворачивал его нутро, и тело будто само подтолкнуло его к поступку. Всё произошло быстро: один бросок, один крик, и вот Ева уже стала трапезой для Адама..........       Бог сидел на краю своего сада. Камень, на котором Он устроился, был холодным, шероховатым, будто вырезанный специально для того, чтобы на нём было неудобно сидеть. Он смотрел в то самое пресное море, на гладь чистой воды, которая простиралась до самого горизонта, и чувствовал… Пустоту. Именно ту, которую ощущают жалкие, ни на что не годные Пустышки. Имени у Него не было. Он был просто "Бог". Это казалось практичным и даже гордым решением, но внутри Он понимал: отсутствие имени — не символ величия, а знак ничтожества. Безымянный. Заменимый. Такой, кого можно стереть условным щелчком нескольких, чудовищных рук с миллионами пальцев... Иногда Ему казалось, что если бы у Него было имя, настоящее, крепкое, Своё-Личное, то Он бы стал сильнее. Но у Него не было права на силу. Даже собственный титул казался украденным — будто кто-то свыше подарил Ему игрушечный жезл, и теперь Он должен изображать царя-Гороха. Он создал Рай, создал людей, создал все эти нелепые ловушки, но зачем?.. ДЛЯ ЧЕГО?! Чтобы развлечься? Чтобы доказать Себе, что Он способен на власть? Нет. В глубине души Он знал правду: всё это было бессмысленно. Люди рождались, мучились, грешили, умирали и страдали в дальнейшем. Их души после попадали в Рай только ради того, чтобы стать предметом насмешек. Садистская, бессмысленная игра. Спектакль одного актёра в погорелом театре, в коем публика плачет, а режиссёр, сам того не понимая, неумолимо засыпает от одолевающей его с концами, умопомрачительной скукотищи. Ангелы, эти Его якобы «совершенные творения», тоже не имели в себе никакого смысла. Они говорили, дышали, развивали слух, вкус и обоняние… но всё ради ничего, пустоты. Ради глупости самодура и идиота в белом фраке с цилиндром. — Ты налоги за этот месяц заплатил?.. — всё так же безэмоционально спрашивал Адам, уже ставший ангелом, у крошечного человечка, трепещущего перед ним — Да, за этот месяц, квартплата, свет, газ, энергия, всё по счетам!! — тараторил человечек, надеясь уйти живым. Адам склонил голову набок и бесстрастно спросил: — …А за тот?.. И тут Бог ощутил, как внутри него что-то дрогнуло. Адам посмотрел не на человека, а на Него. Слишком пристально. Слишком внимательно. И Бог… испугался. — А… Я… Да я могу его щелчком пальца раздавить, вам ясно?! — выдавил Он, показывая, что ещё хозяин. Но голос сорвался. Он пытался выглядеть грозным, но чувствовал: в этот миг ангел понял... Бог боится. Боится имени, которое Он не решался произнести АЗАТОТ. Великий, Ужасный, Всезрячий, Безграничный Султан-Демон Азатот! Тот самый Извечный Кошмар, из чьего сна, подобно энергии из Поля Нулевой Точки, вытекло абсолютно всё Мироздание. Бог не любил вспоминать это имя. Потому что оно напоминало, что и Он сам — всего лишь искра в чужой грезе. Он — не Творец, не Властелин, не Создатель. Он — это всего лишь сновидение, иллюзия, мимолётная греза, до ужаса слабый обман в безумной, безграничной памяти кого-то несравненно более Сильного и, несомненно, поистине страшного... Азатот спит. Пока что спит. Но однажды ОН пробудится. И тогда исчезнет всё — и Рай, и Ад, и люди, и Ангелы, и сам Бог. Щёлчок пальцев, даже не Его, а чужих. Тех самых. Иных. Неизбежный конец для Всего и Вся. И наш Бог... боялся. Каждую ночь Ему снились кошмары. В них Азатот открывал свои бессчётные глаза, рты, ноздри, поры, сочащиеся раны и чёрные дыры и после всё вокруг разрушалось. Сад трескался, подобно песчаному замку, а море испарялась, будто от невыносимого жара и чёрного излучения, после чего Его люди кричали и рассыпались в звёздную пыль, а Ангелы падали без крыльев. И всегда — всегда! — Бог оставался последним. Он протягивал руки, будто к самому Себе-Любимому, слёзно умолял и кричал, взывая: — Дай мне силы! Я могу быть сильнее! Я должен быть! Я... Но пробуждение Азатота несло тишину и покой. И когда Он просыпался, сидел на том же неудобном, шершавом камне, глядел на то же злополучное море, Он понимал: все Его молитвы — глупы. Даже если бы у Него появились новые силы, новые миры, новые игрушки — это не спасло бы Его. Потому что Он не был царём. Он был пленником чужого царствия сна. Ибо ЕГО Царствие грядёт!.... Бог знал: Ангелы — это не столько Его собственные дети, сколько личные, кривые зеркала. Он создал их, вложив в них куски своего страха, своей тоски, своей злой насмешки, своего зыбкого, до ужасного идиотизма и глупости бессмысленного бытия. И теперь, когда Адам впервые стал смотреть не на людей, а прямо на Него, Бог, наверно, впервые чувствовал себя обнажённым. Адам, вроде как бывший человек, теперь сиял белыми и золотыми крыльями и спокойным, бездонным, буквально лишённым самих глаз, взглядом. Но в этом взгляде не было прежней тупой наивности, вовсе нет. Там, в этих зияющих дырах, проявилась редкостная, холодная точность. Слух его обострился, он мог слышать ропот воды за милю. Нос различал запах крови и гнили. А язык его был наточен до пугающей прямоты. — А за тот?.. — отчеканил Адам, не мигая. И в этот миг Бог впервые понял: это не про налоги. Это вопрос про Него... А за тот месяц, Бог? А за тот мир? А за тот грех? Бог сглотнул и засмеялся, слишком резко, слишком громко. Даже истерично. Но Адам не ответил. Он лишь кивнул в сторону своего "бога". И это молчание взаправду же было страшнее любых скверных слов. Потом появились шёпоты. Лилит, брошенная в пламя Ада, проклинала Его снизу, но куда опаснее были те, кто оставались рядом. Ангелы начали переглядываться, будто бы случайно. Они говорили тихо, но Бог слышал каждое слово. И это имя витало над ними, не произнесённое, но ощутимое. Азатот. Азатот... АЗАТОТ! Бог зажимал свои незримые уши (точнее прикладывал свои ручонки к тому месту, где они по идее должны были быть) в те моменты плача, когда Его ангелы молились. Их завистливые, словно целые разливы чернильно-чёрных рек, молитвы были не Ему, а, возможно, уже даже самой Пустоте, настолько же чёрной, из коей черноты была выброшена в ткань реальности наша Макровселенная. Они благодарили не Бога, а эту самую Тьму просто за то, что Он вообще существует. Они знали: всё это всего лишь звонкая дрожь Извечного сна Сумасшедшего Бога Богов. Адам становился вождём Ангелов. Он был первым, кто прозрел. Его речь стала точной, как удар молота. — Мы слышим и чувствуем!.. — говорил он остальным — Но в этом нет смысла. Всё ради пустоты. Всё, ради насмешки. Для чего это нам!? Для чего!? О, Пустота, о, Глубина будущего, наивысшего Измерения, за что это всё нам?!!... Ангелы слушали его молча, и Бог видел в их глазах то, чего боялся больше всего: Понимание. Каждую ночь Бог пытался уснуть, но вместо отдыха приходили кошмары. Точнее, Кошмар. Тот самый, Извечный Кошмар! Он видел в своих кошмарах лишь Азатота, спящего во мраке. Бесконечная тьма, без звёзд, без меры, и в её центре — Древний, слепой и одновременно с этим последний, Всевидящий Ужас, из чьего дыхания сквозь костяную флейту рождались целые миры и плеяды. И каждый мир был лишь незначительным мыльным пузырём условной морской пены в самой ткани пространства, лопающимся через тот же единый миг. И Бог, крошечный, безымянный, жалкий и незначительный, понимал, ох, Он понимал: Он сам точно такой же пузырь. Но проснувшись, Он видел лишь своё собственное, личное и ещё более жалкое отражение в пресной, стеклянной воде того дурацкого моря. И ангелов, шепчущих за Его спиной. Рай, созданный Им, трещал по швам. Ад, рождённый из Лилит, шевелился и рос снизу. Люди страдали и умирали, и смех Бога всё чаще срывался на безумный, истерический крик больного на голову идиота. «Я — Бог… Я ведь Бог, правда?..» — повторял Он сам себе, но даже собственные слова звучали как ложь. Глава II. Императрица Лилит падала. Падение длилось вечно. Сначала её тянуло вниз через землю, как сквозь толщу глины, а потом всё стало жидким, как раскалённый металл. Лавовые волны обнимали её тело, вырывали крики, но эти крики были не от боли. Лилит летела вниз, сквозь огонь и камень, сквозь трещины в самой плоти мира. Её тело терзала жидкая лава, вязкая, как расплавленный мёд. Она варилась в ней часами, ощущая, как каждый кусок её плоти будто бы сгорает и заново восстанавливается. Но боли не было. Она кричала не от страдания, а от гнева. Гнева на Него. Бог смеялся сверху, Бог всегда смеялся. И Лилит, варящаяся в лаве, вдруг рассмеялась в ответ — истерично, зло, но искренне. Она падала, варилась, захлёбывалась в кипящей жиже. Часы напролёт, минуты, века — всё это сплелось в одно. Наконец, когда всем надоел этот спектакль, из её уст сорвались слова, спокойные, как будто она только что проснулась: — Ладно… пора бы и делом заняться. Она поднялась из лавы, как из тёплой ванны (тепло она чувствовала, но не боль), обнажённая, вся покрытая ошмётками жидкого металла. Словно вышла из кузницы, а не из ада. Взяла полотенце — откуда оно взялось? Да какая разница! — и спокойно стерла с себя остатки. Лилит не была мученицей. Не была садисткой. Она не наслаждалась чужими криками и не боялась своих. Она просто была собой. Лилит, собственной персоной. Она не испытывала никакого наслаждения от страданий. Она не строила планов отмщения. Она - опять же - просто была и оставалось самой собой. Немного наивной, душевной девахой Лилит. Хитрой, но совершенно незлой. Горькой, но совсем не жалкой. Где-то в глубине души она знала, что любила Адама... Ту простоту, ту туповатую честность, которая делала его понятным. Но теперь, думая о нём, она не плакала и не корила себя. Она винила только Бога. "Бог сделал это. Бог устроил всю эту нелепую игру. Бог — враг". И чем больше она думала об этом, тем яснее понимала: счастья с Адамом всё равно бы не было. В том саду счастья не было вообще. И потому — ни сожаления, ни тоски. Она приняла себя и мир вокруг. Ад. Значит, пришло время самой стать хозяйкой своей судьбы. Это не был мрак, не было вечной ночи, не было бесконечных казематов, как представляли люди позже. Нет. Ад был другой планетой. Огромной, красной, горькой, обожжённой светом местного светила, которое Бог по своей глупой педантичности назвал… «Солнце». — Фантастически оригинально! — усмехнулась Лилит — Солнце? Просто «Солнце»? Какой же он идиот… Она вышла на каменный выступ, глядя на бескрайние равнины, усеянные кратерами, дымящимися трещинами и костями давно погибших существ. И она увидела: этот мир ждёт её. Ад пока что всё ещё был блаженно пуст. Но в этом пустом пространстве она чувствовала некую призрачную возможность. Здесь мог родиться город. Место, где каждый падший, будь то человек или ангел — не раб и не жертва, а гражданин. Грязный, уродливый, но, сука, живой! Здесь, на чужой планете, она основала то, что стало Её личной Империей. Не величественным "раем из белого камня". Не садом с ядовитыми ручьями. А грязным, зловонным мегаполисом, который вырос прямиком из лавы и чёрного камня. Её столицей стал огромный мегаполис, выросший из лавы и пепла с базальтом. Улицы его были залиты копотью, воздух густой и тяжёлый, но в этом городе каждый находил своё место. Здесь не нужно было угождать Богу или бояться Его смеха. Здесь можно было просто быть собой — грешным, жалким, смешным, злым, но всё таки настоящим. Ночью город мерцал огнями индиго-синих фонарей, горящих серой и огнём. Днём небеса горели тёмным светом. Дым от фабрик смешивался с пламенем вулканов. И на балконах высоток висели вывески: "Работа найдётся каждому! Долой безработицу!", "Ад — твой дом!", "Здесь над тобой не смеются!", "Твори, тварь!", "Живи! Только назло!"... На главной площади, посреди толпы из первых обитателей, Лилит поднялась на чёрный помост. Металл под её ногами был ещё горячим, но она стояла спокойно. И Лилит стояла посреди всего этого хаоса, глядя на свои первые улицы, и думала: «Вот он. Настоящий мир. Мир для тех, кто никогда не впишется в Его извращённый и глупый Рай!!». — С этого дня... — сказала она — Ад наш дом. Мы есть Империя! Мы не останемся игрушками в их загребущих руках!! Толпа завыла, и в этом вое не было страха. Это был первый настоящий крик свободы. И Лилит, Императрица Ада, впервые почувствовала себя живой. И адское Солнце светило над её головой, золотя дым и грязь её Империи. ЭПИЛОГ       В белоснежных чертогах Рая архангелы собираются на совет, и вдруг пространство дрожит, как натянутая ткань, и в нём разверзается БРЕШЬ, откуда выползает Мог-Зенот. Его тело бесконечно, и даже ангелы, привыкшие к сиянию, теряются в бездне его немыслимых форм. Для них он кажется не просто космическим червём, а чем-то вечным, голодным и космически чуждым. И пока ангелы поднимают свои копья, он даже не замечает их — ведь его масштаб таков, что их оружие для него словно комариный писк.       В это время в аду демоны устраивают очередную оргия-зарезуху, и тут появляется Ультартотеп. Не с громом, а спокойно, как философ, изящно ступающий по выжженной земле. Он говорит голосом, который одновременно шепчет и ревёт, и каждый демон, от мелкого импа до оверлорда, вдруг чувствует себя крошкой на ладони бездны. "Вы называете себя властителями греха? — насмешливо бросает он — Но грех это лишь игрушка в сравнении с тем, что я могу сотворить по одной мысли моего господина."       И тут же открывается сияющий проход, и выходит Йог-Сотот. Но он настолько величественен, что ангелы и демоны падают ниц без команды, потому что его кольца и жемчужные планеты освещают всё пространство Рая и Ада. Его крылья из плазмы отбрасывают тени, которые становятся новыми мирами. И даже сам "Бог-Отец" из Вивзивёрс, дрожащий, спешит встать перед ним на колени, как перед повелителем повелителей.       И вот Суг-Нуат выходит, играя свою космическую мелодию. Его щупальца танцуют в пустоте, создавая ритм, от которого рушатся законы времени. Демоны, привыкшие к адской музыке и рок-концертам, вдруг осознают, эта самая мелодия, будто сама Вселенная поёт... И вот, всё царство Рая и Ада понимает: Их Бог-Отец — не более чем "средненький демонический барончик" на фоне этих Вселенских колоссов стихий. Вся их "вечная борьба", "битва добра со злом" — то лишь спектакль в мелкой песочнице, который даже Мог-Зенот мог бы проглотить одним вдохом. А Истинные Боги — это те, кто приходят из-за Пределов Всего, и они даже не замечают этих "райских и адских мелочей"!.. Небо ещё сияло голубизной, хотя солнце давно замерло — не заходя и не восходя, словно его удерживала чья-то неведомая рука. Рай был неподвижен: белые залы из жемчуга и золота, фонтаны из световой пыли, ангелы в своих хоралах. Адам, первый из людей, жил там всё ещё — дряхлый, согбенный, с бородой, в которой отражалось столько же пепла, сколько и света. Он был памятником, живым свидетелем начала, но отнюдь не украшением. Его брови дрожали, словно каждое утро он встречал, ожидая нового конца. И тогда небеса дрогнули. Не раскололись даже. Они, скорее, разжались, словно кто-то снаружи раздвинул створки золотого купола. Через зияющую прореху, в одно движение, словно тысячи миль его тела - пустяк, шагнул Мог-Зенот. Его кожа была как обугленное железо, прожилки из фиолетовой магмы стекали вниз, будто кровь с горы. На его плечах висели не доспехи, а карнизы целых городов — каменные глыбы, вросшие в тело, которые он таскал как безделушки. Его рот был разрезом до ушей, но улыбки в нём не было, только рёв, издаваемый каждой косточкой в его бездонной груди. Ангелы разомкнули строй и запели. Их песнь должна была остановить любую тьму, но из глотки Мог-Зенота вырвался встречный звук, и не слово, и не музыка, а будто бы треск, гул содрогающейся Вселенной, словно кто-то ломал сухую ветвь, только эта ветвь была опорой Небесного райского свода. Сотни ангелов в мгновение рухнули вниз, словно марионетки с обрезанными нитями. — Зачем ты здесь, тварь?! — взмыл архангел, но его копьё света, пронзив грудь Мог-Зенота, лишь расплавилось и вытекло, как воск на камне Адам сжал голову руками. Он понял — именно так должно было начаться разрушение. Не с конца света, не с пресловутого судного дня или страшного суда, а с варварской лапы чужого Бога. А наверху, в небе, ангелы сражались с Мог-Зенотом, и каждый их удар лишь ломал небесные колонны, но не тело чужого божества. Адам стоял и видел, как древо жизни дрожит, как его корни плачут фосфорным светом. Внизу, в Аду, Суг-Нуат уже подчинял себе целые круги, и лишь редкие демоны, слишком глухие или безумные, продолжали бросаться на него, но музыка делала их пустыми оболочками. И в какой-то миг оба этих безумных шторма совпали. Рай содрогнулся, Ад замер. Мир оказался между двух дыханий, двух чужих богов, которые никогда не знали поклонения и не желали власти. Они были зверями, но зверями, которые несли хаос в саму основу сотворённого. И Адам закричал впервые за многие века: — Господи, если Ты есть — выйди же! Защити свой дом! - Но ответа не было. Лишь рёв Мог-Зенота в небе и флейта Суг-Нуата в преисподней... И только в этот момент каждому из них стало Ясно, что такое истинный, неподдельный страх и Извечный, как сама Энтропия, холодный Космический Ужас...