с неразгаданным именем бога

перевёрнутый мир завтра канет на дно и глаза выжжет мне синевой. славься, север и юг!.. мы теперь заодно — умирать нам уже не впервой. безучастное небо мне давит на грудь, как назло, полыхает земля. я увижусь с тобой — как-нибудь, где-нибудь, даже если фатальна петля. нам оружье своё полагалось сложить, ведь стояли мы все у черты. если спросят меня, кто из нас должен жить — только ты. только ты. только ты. опустевший декабрь нам станет судьбой, как и снéга, пурги круговерть... и я в белом молчаньи склонюсь над тобой, ощутив ненаглядную смерть. слышишь, господи? это смеётся зима, это dies irae зовёт. застарелая боль меня сводит с ума, тянет камнем тяжёлым под лёд. я кричу в пустоту, не надеясь ответ разобрать в полумраке тюрьмы. я как будто прожил с тобой тысячу лет до минувшей холодной зимы, а потом потерял. но ведь ты отыскал мои руки в кольце кандалов... мне мерещишься ты или дикий оскал? начинал ты молитву со слов о бессмертии душ, об иисусе христе и о том, что людей не стереть. ведь у каждого — крест, и на этом кресте жизнь едва принималась гореть. в твоём голосе вихрь танцует, кружа, — всемогущая вера в мечту. я во взгляде твоём бесконечный пожар, как послание свыше, прочту. слышишь, господи? это рыдает зима. бьётся dies irae в крови. когда станет мучительной скрытая тьма, я прошу: ты меня позови. позови — разверну я гнедого коня, позови — я под пули пойду. прошепчи, закричи, лишь окликни меня — я услышу тебя и в аду. пой, россия, про смелых своих сыновей, плачь про пройденный ими предел! повезёт — разглядишь среди белых ветвей монолит неоконченных дел. не хочу умирать. только небо уже разъедает глаза синевой... я на нашем последнем с тобой рубеже наконец сознаю: я живой. это — лучшая жизнь. перепутьем дорог почернела поверхность холста. если рядом со мною застынет не бог, то тогда я не верю в христа.