Бес

***

      Ночь поглотила Китай-город. Площадь, полная виселиц, кишела народом, несмотря на столь поздний час. Опричники, простой люд — все столпились, наблюдая за кровавой расправой над изменниками. С тихим скрипом открывались двери, ставни. Люд робко выглядывал из-за углов.       Звуки бубнов разлетались по округе. Всхрапывали лошади, смеялись и орали карлики-шуты, кривляясь, строя гримаски, носясь в толпе. Люди встревоженно шептались. Зычный голос оглашающего приговор разлетался в прохладном воздухе, казавшемся от напряжения густым, тягучим. Факелы, которые опричники держали в руках, да несколько огромных костров в центре площади давали яркий оранжевый свет. Дрова периодически громко трещали, выбрасывая снопы искр, взлетающих высоко в темное небо, разлетающихся где-то там, далеко, стаями светлячков. В этом грязном и мутном рыжевато-кровавом мареве и дыму тени, беснующиеся на стенах домов, казались чем-то пугающим, словно сами глубины ада разверзлись сейчас на площади.       Люди роптали. Люди бормотали молитву. Тихо, себе под нос, чтобы никто не слышал. Сжимали крестики в руках, подносили их к губам. И молились, молились, молились, взывая к богу.       Государь был здесь же. В богатом наряде, на вороном коне. Хмурым взглядом он следил за казнями. Ему было всего тридцать пять лет, но из-за мрачного взгляда и откуда-то появившихся морщин он казался гораздо старше, чем он был на самом деле. И гораздо суровее.       Федор Басманов не взошел на помост. Его втащили, вырывающегося, испуганного, крепко держа за плечи. Красивое лицо исказила гримаса, черные кудри, всегда аккуратно убранные, разметались, слиплись от пота. Богатую одежду заменила простая светлая рубаха. Только неизменные серьги оставались на нем, звеня, когда опричники встряхивали его тело.       Этот звон эхом отдавался в голове Ивана Васильевича. Вспомнил он, как эти серьги звенели на пиру, когда Федька, легонько тряхнув головой и прикрыв глаза, лукаво улыбался, казалось, всем сразу, но на самом деле только своему государю. А на голове его тогда был васильковый венок. Синий такой, нежный. Никак не вяжущийся с образом жестокого опричника, рубящего головы изменникам. Но в этом и был весь Феденька — противоречивый, такой прекрасный снаружи и гнусный внутри одновременно.       Сейчас вместо цветочного венка вокруг головы сияло оранжевое пламя факелов, окрашивающего бескровные щеки в красноватый цвет, еще больше затеняя и темные провалы глаз, немного безумно сверкавших из-под спутавшихся смоляных прядей.       Тогда тоже все было таким же огненным. Когда Федька плясал в женском платье перед государем...       О, этот танец. Прекрасный, но в то же время жуткий. Полы богатого золотистого наряда взметались при каждом движении юноши, звенели подвески на головном уборе. Сразу и нельзя было понять, что это танцует мужчина, опричник, — так изящны были взмахи рук, элегантны повороты, поклоны, легки прыжки. Белая маска богини Мокошь, казалось бы, усмехалась над всеми. Огненные косы взлетали вспышками пламени, вились вокруг танцующего.       Пламя свечей в зале легкими отблесками отсвечивало от изящного золотого кокошника, венчающего голову юноши. Вокруг него сновали фигуры других опричников, облаченных в красные наряды. Казалось, что весь мир полыхал вокруг Федора в тот момент, а сам он был бесом, рожденным в пламени.       Он полностью отдавал себя танцу. Басманова не волновало, что скажут ему об этом впоследствии. Он жил здесь и сейчас, в танце, спрятавшись за маской с огненными косами и зловещей улыбкой.       Федя подцепляет маску кончиками пальцев и элегантно снимает ее, подарив очередную улыбку государю, от которой тот не в силах оторвать взгляд. «Ох, колдун ты, Федька, колдун. Бес! Околдовал меня, бес окаянный!» — проносится мысль в голове Ивана Васильевича. А юноша снова срывается с места и пропадает в пляшущей толпе.       Это было тогда. Сейчас Федя снова стоит перед ним, пламя снова полыхает вокруг него. Жаркое, палящее. Но оно не ластится к нему, как раньше. Наоборот. Оно хочет поглотить его, сжечь заживо, утянуть в преисподнюю за собой.       Федя не пляшет. Он изо всех сил вырывается из рук стражи, выпучивает глаза и кричит надрывным голосом: — Народ православный! Хочу перед смертью покаяться в грехах моих! Хочу, чтобы все люди ведали мою исповедь! Слушайте, православные…       Но он не успевает договорить. Палач одним движением опускает юношу на колени, грубо надавив на спину. В тусклом свете площади сверкает сталь наточенного лезвия топора, стремительно опустившегося на белую и тонкую шею. Где-то вдалеке взвизгнули женщины. Заорали, заулюлюкали шуты, глумливо заскакав вокруг. Труп глухо упал вбок, изливаясь кровью. Отрубленная голова скатилась с помоста, пачкая камень площади темной кровью. Серьги звенели. Остекленевшие глаза, светящиеся раньше хитростью, пустым взглядом смотрели прямо государю в лицо.       Иван Васильевич смотрел на труп, но в его голове снова возник образ смеющегося мальчишки в венке из васильков. Он вспоминал голос Феди, его мягкие касания, поцелуи рук.       Только в последний момент государь осознал, что на лице, где сейчас играли отсветы факельных огней, ему по нраву больше было видеть лукавую улыбку, а не гримасу боли и отчаяния.       Погиб колдун. Погиб бес, околдовавший сердце грозного государя. И он сам, Иван Васильевич, сгубил его.