Рваные орбиты, сшитые орбиты

Is anybody wasted? Is anybody bored? ‘Cause everything it takes, I can’t take anymore Is anybody perfect? Does anybody bleed? Is somebody, somebody like me? [1]

      У самой линии роста волос Кея изображено маленькое рыжее солнышко с забавными лучиками-треугольничками, которое плавно переходит в остроконечные хвосты убывающей луны.       Кею не смешно. Отражение своих эмоций он видит и во влажных глазах матери, обрамленных слипшимися ресницами-стрелочками, и в скорбной складке, залегшей между густых бровей отца, и в преисполненном неподдельной мукой взгляде старшего брата, который он старательно отводит.       Иметь соулмейта – это как держать в своих неумелых руках обоюдоострый меч, алчущий свежей крови врага ли, союзника ли или даже своего владельца. Если возобладаешь над своенравным клинком, обретешь спокойствие в битве до тех пор, пока не прекратишь поить его душами во время жатвы. Если не сумеешь справиться со своим оружием, хорошо, если обойдешься только израненными ладонями, а не будешь вынужден расплачиваться собственной жизнью.       Тот, у кого есть соулмейт, обречен на счастье с ним – той самой второй половинкой, предназначенной кем-то свыше. Этому невозможно противиться, потому что вне зависимости от чьего-то желания или нежелания соулмейт-связь все равно сведет двоих обещанных друг другу людей.       Тот, у кого есть соулмейт, до конца своих дней обречен на невыносимую боль, которую причиняет один лишь физический контакт со своей парой. Сопротивляться влечению практически нереально, но любое, даже самое невесомое прикосновение ведет к острой, мучительной вспышке, растекающейся по венам обжигающей лавой.       Будь счастлив, но страдай от боли. Сойди со своей орбиты по прихоти природы, решившей, что ты в обязательном порядке идешь в связке с абсолютно незнакомым человеком, перекрои свою жизнь под чужую и вовсю наслаждайся последствиями.       Совсем не смешная шутка, природа, думает Кей, равнодушно разглядывая фотографию соулмейт-метки на своем телефоне. Он схематично перерисовывает слившиеся, намертво впаявшиеся друг в друга луну и солнце на бумагу, небрежно раскрашивает их цветными карандашами и ставит на экран блокировки. Как мазохистское напоминание о том, как сильно ему повезло-не-повезло – он умудрился втиснуться в жалкие полтора процента населения, которые должны были мучиться из-за наличия у них соулмейта.       Любого, кто смеет заикнуться о злосчастной метке, горящей клеймом на задней стороне его шеи, Кей морально низводит до атомов, уничтожая колкими замечаниями и тонкими полунамеками, истинную суть которых и понять-то сразу нельзя. Кей знает, куда и как бить, чтобы было как можно больнее, чтобы на лице оппонента появилось выражение бессильной злости вперемешку с всепоглощающей ненавистью; Кей питается этой отрицательной энергией, и чем больше беспомощности читается в чужих глазах, тем шире расползается улыбка на его лице.       Периодически в голову Кея закрадываются мысли, что это неправильно – таким образом он никак не сможет отомстить вселенной, отнесшей его к несчастным полутора процентам населения, – но он не может прекратить вымещать тихо бурлящий внутри гнев на людях, у которых нет соулмейта. Это нечестно, думает Кей, когда видит чистые предплечья, шеи, лодыжки и лопатки – почему кто-то свободен в своем выборе, а кто-то обязан взять в прицел одного-единственного человека и никогда не выпускать его из поля зрения?       Кей пробует ломать судьбу и идти против нее. У Араши Хокори, его одноклассницы, хрупкие запястья, точеные плечи, скрытые под тканью форменного пиджака, легкая улыбка на тонких губах, короткие светлые волосы и равнодушные черные глаза. Говорят, Араши не отказывает в помощи тем, кто в ней нуждается, и это оказывается правдой – когда Кей предлагает ей встречаться, она лишь на мгновение смеживает веки и отвечает коротким кивком.       И для него, и для нее эти отношения в тягость, это видно – они не держатся за руки во время свиданий, редко прикасаются друг к другу и обмениваются бесчувственными, сухими поцелуями. Почему Араши не прекращает эти отношения, Кей узнает лишь по чистой случайности, когда замечает на оголившейся полосе кожи стилизованный рисунок черного желтоглазого кота в вихре. [2]       Они похожи, но их орбиты не пересекаются. В своем несчастье они заперты в пределах одной и той же тесной клетки, из которой им некуда деваться, потому что ее дверца будет открыта только тогда, когда ключ от нее принесет их родственная душа – и пересадит в другую клетку, еще более тесную, с еще более крепким замком. Сопротивляться влечению к соулмейту невозможно, равно как и невозможно находиться рядом и не прикасаться – хоть разорвись на кусочки, хоть разбейся на тысячи мелких осколков.       Татуировка жжет основание шеи, когда Кей пропускает сквозь пальцы короткие светлые пряди и припадает ртом к точеному плечу – не твое, не твое, не твое, твердит метка, но Кей шлет ее к черту, пока может. У Араши тонкие, сухие губы, она пахнет сиренью и облепихой, и под равнодушием в угольно-черных глазах виднеется отчаянное и надрывное не-хочу-спаси-меня-дай-мне-свободу, и Кей дает – в обмен на такую же свободу, которую он может вытребовать у нее.       Эта мимолетная иллюзия позволяет превратиться в легкое дуновение ветра, пролететь сквозь металлические прутья и на какие-то жалкие мгновения почувствовать себя за пределами пока еще целой, нетронутой орбиты. Не существует ни луны, ни солнца, ни кота, ни ветра – лишь рука в руке и сухие, бесчувственные поцелуи, пахнущие сиренью.       Они встречаются до конца средней школы. После выпускного Кей ловит ее за локоть и тащит за собой; в груди клокочет что-то, настойчиво твердящее о том, что это конец. Араши смотрит на него привычно спокойно, а потом берет его за руку холодными пальцами и тихо говорит:       – Я переезжаю в Токио.       Кей хочет сказать: «Я люблю тебя» – пусть даже они оба знают, что это неправда, – оттянуть момент расставания, разрыва шатких, никому не нужных отношений, в очередной раз покинуть тесную клетку и взлететь птицей ввысь. Его связь с Араши – кривое, косое, вручную слепленное доказательство того, что они могут быть свободными и без одинакового клейма на коже. От Араши пахнет сиренью и облепихой, а в ее глазах светится размеренное, усталое спокойствие. Она всегда на самом деле понимала больше, чем показывала всем вокруг.       Когда с губ Кея не срывается ни единого звука, словно его голос оказывается заперт в границах его тела, он поверженно поджимает губы и опускает взгляд в землю. Араши на короткое мгновение сжимает его пальцы и тут же отпускает. Метку перестает печь, а Кей неожиданно чувствует такое облегчение, что ему становится тошно от самого себя.       Араши слабо улыбается ему на прощание, и Кей не находит в себе сил улыбнуться в ответ.       Попытка была провальна с самого начала – у них не существовало ни единого шанса на победу, но они как могли упивались короткими встречами, дарующими полупрозрачную иллюзию выбора. Теперь Кей с горькой уверенностью может сказать сам себе, что попытался, но проиграл практически всухую.       Имеющий соулмейта априори обречен.       Когда Кей встречает слившиеся друг с другом Луну и Солнце не на фотографии, не на заставке экрана телефона, он даже сначала не верит своим глазам. Думает, что все ему это кажется, и отказывается подтверждать очевидное – перемежающиеся между собой остроконечные светло-желтые хвосты и смешные рыжие лучики-треугольнички приковывают к себе внимание каждый раз, заставляя бездумно шарить взглядом по молочной коже.       У его соулмейта огненно-рыжие волосы, в свете лучей солнца похожие на языки живого пламени, пронзительные карие глаза, нечеловеческая выносливость и ненормальная одержимость волейболом. Кей даже начинает сомневаться, не галлюцинации ли это, но его метка горит прямо посреди мозолистой ладони как одна огромная насмешка над всей его, Кея, жизнью, и каждый раз, когда Хината бьет быструю, от него невозможно оторвать взгляд.       Вот оно, притяжение соулмейтов во всей своей красе. Оно силком вытягивает человека из старой-доброй зоны комфорта, разрывает орбиту его жизни и, внаглую впихивая на нее такого же ошарашенного соулмейта, зацикливает ее, как заевшую в проигрывателе пластинку. Как только Кей видит свою метку на чужой ладони, круг замыкается, прутья клетки становятся толще, а мнимая свобода и сомнительная надежда на счастье вылетают из рук, как стая испуганных голубей, и осыпаются вниз острым стеклянным крошевом.       Из этой западни нет выхода – это Кей понимает четко и ясно, когда они с Хинатой во время блока впервые соприкасаются кожа к коже.       Их прошивает болью одновременно – Кей валится на лакированный пол и не сдерживает крика, пока Хината выгибается дугой, обнимая себя за плечи, и сдавленно стонет сквозь зубы. Вокруг них бестолково суетятся волейболисты, бесстыже ругается тренер и пытается кому-то названивать куратор, но для Кея весь мир, пронизанный оглушающей болью с головы до ног, сужается до размеров его персональной вселенной.       Зрачок Хинаты затопляет радужку почти целиком, он дышит тяжело и рвано, выдох с присвистом срывается с тонких губ; Хината сквозь пелену боли смотрит в ответ так, словно не видел никого более одновременно ужасного и прекрасного, чем Кей. Это осознание проходит по метке импульсом тепла, и Кея отпускает. Он обессиленно распластывается на полу, не отрывая взгляда от бледного лица Хинаты, прикладывает руку к шее, потирая пальцами полыхающую татуировку, и сухо говорит, предупреждая дальнейшие расспросы:       – Мы соулмейты.       Повисшую в зале тишину можно резать ножом – густая и вязкая, она похожа на кисель, в котором Кей тонет, захлебываясь и отдаваясь на поруки судьбе. Хината простодушно добавляет с едва заметной дрожью в голосе:       – Это больнее, чем мне рассказывали, – и Кея выталкивает наружу из того болота, в котором он отказался барахтаться. Напряженная складка между бровей Хинаты кажется ему трогательной, и Кей решает, что хватит с него на сегодня созерцательной практики – он наконец-то смеживает веки и жмурится до тех пор, пока перед глазами не начинают плясать цветные пятна.       Кей чуть ли не воочию видит, как орбиты их жизней с гулом и стонами перекореживаются, разрываются с оглушительным треском, сплетаются в какое-то неуклюжее, некрасивое подобие самих себя и напрочь отказываются разъединяться, не позволяя разойтись своими дорогами.       Они ведь с Хинатой совершенно разные – взаправду Луна и Солнце; почему природа решила, что именно они должны являться двумя половинками одного целого, Кей не знает и знать не хочет. Он терпеть не может темпераментных людей – в Хинате этого темперамента с головой и выше, как и необоснованной самоуверенности, как и непомерных амбиций; Кей спокойный и уравновешенный, в то время как Хината выходит из себя в два счета и не умеет скрывать свои эмоции. Кей высокий и не очень выносливый, в то время как Хината низкий, а физической подготовки у него хоть отбавляй. Кей предпочитает отгораживаться от людей стеной из сарказма и насмешек, в то время как Хината открыт всем и каждому и друзей заводит с завидной легкостью. Кей не испытывает к волейболу никаких теплых чувств, а Хината им чуть ли не в буквальном смысле этого слова болен.       Кей говорит: «Связь соулмейтов – это боль в чистом виде», Хината отвечает: «И неподдельное счастье заодно».       Где там Хината увидел счастье, Кей не знает – они цапаются друг с другом настолько самозабвенно, что команда демонстративно затыкает уши сразу же, как только видит их вместе. Когда в очередной попытке задеть Хинату за живое Кей проходится по какой-то ну очень больной мозоли, он застывает, глядя на то, как темнеют карие глаза на бледном лице, а тонкие губы искажаются в больной усмешке. Метка вспыхивает дьявольским огнем, а где-то под ребрами начинает мерзко, болезненно щемить.       «Он мне даже не нравится, так какого же черта?» – мысленно спрашивает сам себя Кей.       – Ты настолько сильно меня ненавидишь? – цедит Хината сквозь зубы и с силой сжимает кулаки. Он устало и страшно смотрит исподлобья, под его глазами залегают большие черные круги, и вмиг становится ясным тот факт, что ему ничуть не легче. Перекореженная, исковерканная орбита скрипит, воет и щелкает, как ржавые дверные петли или старые шестеренки, и Кей чувствует, как у него в горле встает горький ком. Ему бы сказать: «Пошел к черту, ты меня раздражаешь, я не хочу тебя больше видеть», и тогда все проблемы были бы решены, но вместо этого с губ срывается тихое и жалкое:       – Не уходи.       И Хината останавливается, когда Кей хватает его за подол свободной футболки и тут же отпускает в нерешительности. Хината разворачивается словно через силу, пытается схватить Кея на каких-то инстинктах, но вовремя сгибает пальцы и промахивается – их руки проходят друг от друга в считанных миллиметрах, однако даже так Кею кажется, что по его телу проходит волна боли. Они отшатываются друг от друга одновременно, но глаз не отводят – Хината смотрит на него с таким отчаянием, с такой горечью, залегающей на дне темных глаз слоем сизого пепла, что внутри Кея что-то ухает вниз, с оглушительным звоном разбивается вдребезги и моментально собирается по частям снова.       – Чего ты хочешь? – слетает с губ Хинаты. Он весь как сжатая пружина, как натянутая, звенящая от напряжения тетива лука, – только дай ему повод, и он выстрелит, воспарит к небесам и пронзит напускное, похожее на тонкую крафтовую бумагу спокойствие Кея, обнажая болящее, усталое и нудящее нутро.       – Свободы, – честно отвечает Кей. Хината крупно вздрагивает и поджимает губы, опускает голову ниже и обвиняюще, практически зло смотрит из-под густых бровей, а затем поднимает руку и демонстративно утыкается взглядом в метку, насмешливо раскинувшуюся прямо посреди ладони переплетенными солнцем и луной.       – Несмешная шутка, Тсукки, – устало произносит он и сжимает руку в кулак с такой силой, что костяшки белеют от напряжения. Кею кажется, что вместо воздуха эти мозолистые, сильные пальцы сжимают его сердце прямо под ребрами; метка разочарованно обдает шею жаром, и он невольно делает шаг вперед. Взгляд Хинаты становится острее и опаснее, и Кей думает, что таким взглядом можно препарировать безо всякого наркоза. – Даже я знаю, что от этого никуда не деться, а ты уж и подавно должен.       – Я пробовал, – глухо говорит Кей, и Хината хмурится. Признаваться своему соулмейту в том, что он когда-то пытался послать отлаженную систему к черту и избежать обязательств перед природой, сейчас кажется таким естественным, таким правильным, что Кей не испытывает никакого сожаления на этот счет. – У меня ничего не получилось.       – Ты меня ненавидишь? – снова задает Хината вопрос, на который Кей не ответил пару минут назад, и у него внутри в очередной раз что-то переворачивается. Кей знает – что ни говори, от соулмейт-связи никуда не деться; это аксиома, непреложная истина, не требующая абсолютно никаких доказательств. Имеющий соулмейта обречен страдать, так думает Кей и никак не может взять в толк, почему мерцающие в глазах Хинаты искры пытаются заверить его в обратном.       – Нет, – говорит Кей и складывает руки на груди в защитном жесте, словно Хината в один миг может сорваться и накинуться на него не то с объятиями, не то с поцелуями. – Я тебя не ненавижу.       – Отлично, – выдыхает Хината, солнечный, яркий Хината, и впервые за весь их напряженный разговор растягивает сухие губы в широкой улыбке. – Я думаю, с этим можно работать. Наверное.       Кей, пересиливая сам себя, вцепляется пальцами в плечи и скованно кивает. Орбиты спаиваются друг с другом, скрипят и ворочаются, создавая что-то принципиально новое, проходящееся по позвоночнику легким холодом, как от глубокого вдоха в морозный день. Кей не хочет приковывать себя к Хинате, но ему приходится – не вечно же бегать от проблем, особенно когда чертова соулмейт-связь так и подталкивает в спину, вынуждая выдавить из себя правильный ответ.       Несмотря на все негласные договоренности, с Хинатой непросто – он слишком отличается от Кея, олицетворяя собой полную его противоположность. Дело не только в отношении к концепции соулмейтов, не только в жизненной позиции, но и в каких-то дурацких, повседневных мелочах, из которых складывается весь быт.       Кей любит клубничные пирожные, Хината предпочитает эклеры с лимонным кремом. Кей может позволить себе лечь спать позже, чем обычно, в то время как Хината очень строго соблюдает режим. Кей учится в продвинутом классе на «отлично», Хината только со скрипом переваливается через порог проходного балла. Кею нравятся собаки, а Хинате – коты. У Кея почерк каллиграфический и четкий, каракули Хинаты же не разберешь без специального переводчика. Кей любит зеленый цвет, а Хината красный. Кей считает, что делать уроки или читать можно и в наушниках, в то время как Хината никак не может сосредоточиться, когда его отвлекают посторонние шумы.       Они находят только одну точку соприкосновения – тот самый волейбол, в котором они увязли по уши. Их соединяет одна-единственная позиция центрального блокирующего, за которую они сражаются ежедневно, и намертво припаявшая их друг к другу орбита, сойти с которой не представляется возможным. Но даже здесь они остаются на совершенно разных полярностях.       Хината – Солнце, яркое, ослепительное, жаркое, притягивающее к себе внимание; к нему так и хочется протянуть руки, чтобы погреться в ласковых лучах и не сгореть при этом дотла. Кей – Луна, невзрачная, мерцающая, холодная, обороняющая территорию, пока Солнце временно скрывается за горизонтом; гранитную стену из сарказма и надменной насмешки не пробить – на ней не оставить ни трещины, ни царапины.       Не прикасаться друг к другу невозможно – особенно на тренировках, где периодически случающихся столкновений никак нельзя избежать. В такие моменты глаза Хинаты становятся практически черными от боли, а сам он с силой сжимает губы, чтобы не дать ни единому стону вырваться из его горла, и Кей, не способный отвести взгляда, с каким-то неясным не то садистским, не то мазохистским восторгом смотрит, как его соулмейт переживает очередной мучительный приступ.       Хинате непросто, и Кею не легче: они связаны-скованы одной цепью, и от этой цепи никуда не деться – ее не сломать, не расплавить, не переделать, и с этим осознанием Кей смиряется, пусть для этого приходится совершить огромное волевое усилие. Он сам себе твердит каждый раз: «Не заходи за черту, которую сам провел, даже не думай об этом», а потом же сам нарушает данное себе же слово, когда рыжая макушка в очередной раз появляется в поле его зрения.       На Хинату невозможно не смотреть. Хинатой невозможно не восхищаться.       Любой, даже самый закоренелый скептик когда-нибудь обязательно потянется к Солнцу, подставит ладони под жаркие лучи и умоется нежным, трепетным светом. И Кей тянется тоже – еще не осознавая этого до конца, он стремится быть рядом чисто инстинктивно, постоянно задевает словесно, раз не может прикоснуться физически, и каждый раз, сталкиваясь разъяренными взглядами, ментально передает ультимативное и жесткое: «Смотри только на меня, следуй только за мной».       Хината слушается, для Хинаты это в радость – даже просто находиться рядом, иметь возможность выслушивать целую гору колких реплик и не принимать их близко к сердцу; Кей не умеет общаться по-другому, не умеет обнажать нежное нутро перед каждым встречным-поперечным и залезать под кожу, по-кошачьи уверенно сворачиваясь клубком где-то под ребрами. Хината его одновременно восхищает и невероятно раздражает – Кей каждый раз автоматически закрывается броней из сарказма и ядовитых слов, а Хината упорно перелезает через выстроенную между ними крепостную стену и протягивает ему руку, заглядывая в душу пронзительными карими глазами.       Руку Кей, разумеется, не принимает, но без каких-либо мук совести позволяет быть рядом, понимая, что на отдалении уже не будет ощущать себя таким целым, таким живым.       Когда он осознает, что окончательно погряз в болезненных, нереальных, хрупких отношениях, на которые только дунь – и они развалятся, как карточный домик, ему становится не по себе. Страшнее всего бьет в голову понимание того, что без Хинаты будет невозможно, невыносимо, нереально – они находятся на одной ломаной-переломанной орбите, окольцованные, коронованные судьбой, и если Хината каким-то образом найдет способ выбраться из клетки, в которую они сами себя загнали, Кей, равнодушный и относящийся со скепсисом ко всему миру, этого не вынесет.       В глазах Хинаты отражается целая Вселенная, когда он смотрит на Кея с такой безмолвной, мучительной нежностью, что у него безжалостно щемит где-то под ребрами. Хината находится на очень тонкой грани – он отлично знает, как сильно Кею претит сам концепт соулмейт-связи, как старательно он избегает боли и как сложно добиться хотя бы крупицы его доверия, а потому с особой тщательностью контролирует все попытки прикоснуться и лишь сжимает кулаки до побеления костяшек.       Кей это видит и думает: а если бы они не были соулмейтами, они обратили бы друг на друга внимание или просто прошли бы мимо, не заимев никаких отношений? Их тянуло бы с такой же силой или наоборот – отталкивало на разные стороны? В конце концов, смотрел бы на него Хината с таким выражением лица, словно в тощем, высоком, насквозь ядовитом Кее заключен весь его обширный, просторный мир, или даже не одарял бы взглядом при встрече?       Хината не делает первого шага, его делает Кей. Губы у Хинаты сухие и горячие, он целуется совершенно неловко, неумело приоткрывая рот и отчаянно жмурясь; поцелуй длится не больше пары секунд, пока их не выбрасывает в пучины боли. Хината снова выгибается дугой, и Кей на инстинктах бросается к нему прежде, чем осознает, что прикосновения причинят еще лишь больше страданий. Их прошивает болью одновременно, и Кей стонет, едва ли в силах стоять на ногах, облокотившись на стену.       Хината сползает на пол; его глаза в освещении подсобки кажутся практически черными, как непроглядная южная ночь, и Кей садится рядом, грамотно выдерживая дистанцию между ними, чтобы в случае чего не дотронуться даже случайно.       Кей прекрасно знает: любое осознанное прикосновение заставит желать все больше и больше, захлебываться мучительной, болезненной близостью и каждый раз страдать из-за невозможности получить человека целиком. Это чертова природа соулмейтов – быть счастливыми вместе, говорит Хината; постоянно страдать, противоречит ему Кей и мнение свое изменять не собирается.       – Еще, – на выдохе хрипло, сдавленно произносит Хината. Его лицо находится в считанных миллиметрах от лица Кея, и даже так он испытывает первые симптомы подступающей боли, выламывающей руки, но все равно не может отказаться не то от предложения, не то от приказа.       По шее, куда ложится ладонь Хинаты, от метки в разные стороны разбегается томное тепло, проходящееся по венам неукротимым ураганом, а тонкие горячие губы накрывают губы Кея – влажный язык смело проскальзывает в рот и уверенно проходится по верхнему ряду зубов. Кей выдыхает в поцелуй, а после несдержанно стонет, когда боль разрядом тока бьет по телу и сводит судорогой мышцы, но поцелуя не разрывает.       Проходит две, три, четыре секунды, возможно, больше, – Кей не чувствует ничего, кроме разрывающей тело на части чудовищной боли, жаркой ладони на взмокшей от напряжения шее и мокрого, неумелого рта, накрывающего его губы. Их отшвыривает друг от друга с такой силой, что Хината заваливается на пол и с силой бьется об него плечом, а Кей приобнимает себя за плечи, упираясь затылком в стену, и жмурится, чувствуя, как его колотит крупной дрожью, а по щеке скатывается что-то горячее и влажное.       Хината всхлипывает, а потом заходится дребезжащим, но совершенно искренним смехом – мягким, как пуховое одеяло, нежным, как прикосновения маминых рук. Когда Кей поднимает на него взгляд, Хината улыбается – блестящие от слюны губы чуть трясутся, но на лице его читается такое счастье, такая безграничная нежность, что Кею становится не по себе.       – Потом станет легче, мы привыкнем, – зачем-то уверяет его Хината и неосознанно кладет руку на пол. Кей смотрит на сильные узловатые пальцы и спустя некоторое время повторяет его жест – их мизинцы находятся в считанных миллиметрах друг от друга, но даже так Кей чувствует, что по ладони начинает расползаться боль.       Кей не находит в себе сил улыбнуться Хинате в ответ.       Хината забывает, что Солнце и Луна не могут существовать на одной орбите.