Один шаг.

В ордене Гусу Лань тысячи правил. В ордене Гусу Лань нужно засыпать в девять вечера. В ордене Гусу Лань нужно… Со смерти Цзинь Гуанъяо прошло три месяца. Все это время люди говорили только о его преступлениях, грехах, приписывали ему новые проступки, отбеливая репутацию Старейшины Илина и погружая все глубже в грязь и без того втоптанного туда Мэн Яо. Лань Сичэнь этого не знал. После смерти А-Яо он практически не выходил из ханьши, переложив часть дел главы ордена на брата и дядю. Днем он разбирался с бумагами, отчетами, делая вид, что, хоть он и в уединении, но все еще живет своим орденом, все еще живет. Иногда его навещал дядя, чаще всего просто рассказывая о каких-то событиях, нововведениях, ожидая одобрения или же отказа главы ордена. Иногда к нему приходил брат, молча ставил на столик поднос с чаем и двумя чашками, сидел рядом, ничего не говоря, не рассказывая, не спрашивая. Просто сидел, как все эти тринадцать лет с ним сидел старший брат. Но стоило всем редким посетителям уйти, а солнцу скрыться за горизонтом, как Лань Сичэнь переставал быть один. Стоило прозвучать колоколу, сообщающему об отбое, как он чувствовал чужое присутствие. Спать он не мог. Рядом с ним кровать прогибалась от веса чужого тела, тонкие пальцы касались его щеки, нежно скользили по шее, пробирались под ворот нижнего ханьфу. А знакомый, болезненно знакомый голос шептал, что там, в гробу очень холодно, что Не Минцзюэ так сдавил горло, что говорить невозможно, только шептать на грани слышимости. А-Яо жаловался на боль в плече, ведь руку ему отрезал столь любимый Цзэу-цзюнем брат. Говорил, что он очень хочет жить, чувствовать тепло. А, когда Лань Сичэнь открывал глаза, потому что невозможно было продолжать так лежать, потому что хотелось обнять это бесплотное существо, согреть, отдать жизнь, чтобы А-Яо продолжал жить, перед ним мелькали дьявольско-янтарные глаза, а тихий смех, напоминавший ранее звон колокольчиков, резал уши своей неестественностью, злобой и ехидством. — Эргэ, А-Хуань… глава Лань, — смеялся голос, сводя Сичэня с ума, — ты думал, что избавишься от меня, когда вонзил Шуоюэ мне в сердце? Ты думал, что я уйду, что останусь в гробу с этим главой Не, с нашим дагэ, — голос наполнился приторной нежностью, чтобы сорваться в крике ярости, — Ты убил меня, пресветлый Цзэу-цзюнь, а ведь я просил помощи, я умолял! Почему этот ублюдок из клана Цзян получил второй шанс, почему он сейчас живет и радуется жизни с твоим братом, когда я вынужден гнить в гробу с этой падалью? Лань Сичэнь зажимал ладонями уши, повторял про себя все правила, мантры, всё, что мог вспомнить. Но голос, то сладкий как мед, то гневный и даже визгливый проникал даже сквозь пальцы. Казалось, он звучал в голове Сичэня. Медитировать он не мог. Стоило ему выровнять дыхание, прогнать ненужные мысли, как сильная рука наматывала его волосы на запястье, заставляя откинуть голову назад. Но, видимо, для контраста, голос призрака звучал мягко, нежно. Все же бывший Верховный заклинатель прекрасно управлял своим голосом. Всегда. Даже после смерти. Виска касалось чужое холодное дыхание, а такой родной голос бесстыдно, в красках описывал подробности их редких встреч. Через несколько минут он отпускал волосы Сичэня, менял тему, спрашивая, как когда-то, совет насчет управления кланом, а потом вонзал призрачные когти в шею когда-то любимого человека, медленно вел вниз, прорезая белую кожу, разрывая мышцы. Чтобы Лань Сичэнь чувствовал боль, чувствовал, как по плечу и груди стекает горячая кровь, а вместе с ней утекает жизнь. Иногда он останавливался, оказывался близко-близко, собирая языком кровь, зализывая ранки и настолько искренне просил прощения… говорил, что он в Аду, что там его мучают, что к нему приходит демон с обликом Сичэня и раз за разом вонзает в него двойник Шуоюэ. Что он голоден, так голоден, что ранит любимого человека, ведь он не может справиться с этим голодом… а такому как он — духу, призраку — необходима кровь, чтобы хоть как-то существовать, чтобы справляться с муками Ада. Тогда Лань Сичэнь сам склонял голову к плечу, позволяя клыкам вонзиться в кожу, оставляя новые раны, лишь бы помочь, искупить свою необъятную вину. И мука снова заканчивалась с первым лучом солнца, оставляя Сичэня абсолютно невредимым, но обессиленным. В такие ночи он не мог говорить. С последним лучом и до первого губы будто сшивались, а горло сдавливал обруч, отчего Лань Сичэнь ничего не мог сказать, позвать на помощь или просто снова и снова просить прощения у А-Яо. Такие ночи не оставляли следов. Раны от когтей, следы зубов, синяки или болезненный засосы — все пропадало, стоило небу немного посветлеть на горизонте. Поэтому, когда обеспокоенный Ванцзи пригласил в ханьши лекаря, тот лишь развел руками и посоветовал пить отвары, сборы для которых тут же принес Ванцзи. Отвары не помогали, даже делали хуже. С ними его тело будто парализовало. Яо мог делать все, что хотел, говорить все, что приходило ему в голову, а Сичэнь не мог даже открыть глаза и посмотреть в эти дьявольские огни. Лучше быть бутылью с кровью, лучше раз за разом хватать пустоту, лучше чувствовать, как чужая рука стягивает с головы налобную ленту, чем лежать безвольной куклой перед обезумевшим призраком. Он ничего не мог сделать. Все талисманы не действовали, Лебин не могла издавать звуки, Шуоюэ запечатывался в ножнах — Сичэнь был бессилен перед этим духом. Как-то он попросил брата переночевать с ним. И он не проснулся даже после пощечин. Только Сичэнь мог смотреть на А-Яо, только он мог его видеть, только над ним измывался мстительный дух. Сичэнь не мог уйти. Как-то, совершенно измученный после очередной такой ночи, Лань Сичэнь достал Шуоюэ из ножен, ласково погладил серебряное лезвие. Верный меч поможет даже в таком неблагородном деле, ведь так? Но стоило ему об этом подумать, как лезвие окрасилось темной кровью, а в ушах зазвенело. Он выронил меч, упал на колени, закрывая уши…но звон исчез. А меч был все таким же чистым. Только теперь каждый раз, когда глава Лань брал в руки меч, в уши раскаленной спицей врезался этот звон. А-Яо нужна была его игрушка целой и невредимой. Даже темное искусство не помогало. К исходу третьего месяца Сичэнь, наступив себе на горло, попросил Вэй Усяня о помощи. Рассказал ему о том, что происходит ночами, игнорируя жалость в глазах нового родственника. Усянь, как позже Лань Сичэнь узнал от брата, три дня не смыкал глаз, стараясь придумать что-то, но все талисманы, амулеты, печати, что он приносил, оказывались просто бумажками и камнями перед мстительным призраком. Только в такие ночи, когда А-Яо находил средства избавления, он становился еще злее, жестоко срывая свою злость на названном брате и бывшем любовнике. И не всегда когтями и клыками. Яо хватало слов, чтобы заставить своего эргэ безмолвно молить о пощаде, прощении и смерти. Иногда Сичэню казалось, что это не Яо умер, а он сам. Что это его ад. Ад для слепого, наивного дурака, убившего братьев. В смерти одного брата он был орудием, в смерти второго — рукой, державшей меч. Дальше было хуже. Сначала Яо пропустил одну ночь. Потом две. Потом не приходил неделю. Сичэнь робко благодарил судьбу за такую передышку, наконец, смог без опаски закрыть глаза ночью. А потом пришли кошмары. Он обнимал мертвое тело саньди, вливал в него всю Ци, которая у него была, но разве это может оживить мёртвого? Он оказывался в том гробу, на месте Минцзюэ. И с яростной радостью смотрел, как ломается тонкая шея А-Яо, как он, уже мертвый, не может умереть, подхваченный темной Ци дагэ. Как проводит вечность в этом бою, в темноте. И даже после смерти он не обрел покоя. Посмертие обернулось для него обликом Минцзюэ, перемалывая его кости в прах сильными пальцами. Он снова и снова убивал любимого человека и не мог остановить руку с мечом. Вновь и вновь вонзал меч в сердце названного брата. Ловил боль и глухое отчаяние в теплых карих глазах. И снова убивал его. И А-Яо снова отталкивал его, вкладывая в это всю силу, скрытую в хрупком на вид теле. А-Яо вернулся. Яо всего на две недели отдал Сичэня на растерзание кошмарам. После, видимо, соскучился по любимой игрушке. Снова говорил, касался, смеялся, снова играл на струнах души главы ордена как на гуцине, который, благодаря эргэ, прекрасно освоил. Но одна ночь отличалась от других. В эту ночь Сичэнь сидел на кровати, ожидая появления любимого-врага-брата, но, когда привычные нитки сшили ему губы, когда мир снова стал темным и вязким, когда около кровати появилась черная фигура с янтарными глазами, раздался странный свист, будто воздух разрезал меч. Фигура, не успев ничего сказать, осела на землю, а ее «голова» медленно скатилась с плеч, оказываясь рядом с кроватью. В ханьши проникла лунная дорожка, освещая бесформенную массу, которая когда-то была призраком А-Яо, но осветила не ту бесплотную фигуру, которую все эти ночи видел Лань Сичэнь, а черное тело, даже не похожее на человеческое. С щупальцами вместо рук, которые все еще конвульсивно дергались, с неестественно длинными нижними конечностями, напоминающими задние лапы животных. А голова, которую стало очень хорошо видно, из обычной человеческой превратилась в удлиненную, почти овальную. У существа не было ушей, вместо волос были такие же, только более тонкие, щупальца, а вместо рта — узкая щель, наполненная сотнями острых мелких клыков. От А-Яо остался только разрез глаз. — Что…что это? — пробормотал Сичэнь, чувствуя, как липкий страх пробирается в его душу. Он никогда не видел подобных существ! Ведь к нему приходил дух А-Яо, откуда это мерзкое создание? Он даже не сразу понял, что может говорить. Но, когда шоковое оцепенение прошло, он осторожно встал с кровати и подошел к туше создания. Хотел было повернуть его на спину, чтобы осмотреть, но из самого темного угла раздался знакомый, но приглушенный из-за усталости голос. — Не трогай, — гость сделал шаг вперед, подставляясь под лунный луч. — В храме Гуанъинь многие умерли, вот, чей-то дух привязался к тебе, подпитывался твоей болью, скорбью и отчаяньем. И кровью. И стал…вот этим. Ты — его создатель, поэтому лучше не трогай. Он исчезнет с первым лучом солнца и больше никогда не потревожит твой сон. — Мэн Яо, а это был именно он, не смотрел на брата, не приближался, старательно отводя взгляд. В руке он держал Хэньшэн, с которого стекала вязкая черная кровь монстра. — А-Яо, это ты?.. — Сичэнь сделал шаг к нему, но гость отступил, снова прячась в тени. — Эргэ…если мне еще позволено тебя так называть…просто послушай меня. Ничего не говори, я не услышу тебя. И не увижу. Я собрал все силы только чтобы избавить тебя от этого монстра и…- голос А-Яо дрогнул, — сказать кое-что. Мне выпал второй шанс. Как недавно призвали господина Вэя, так сейчас зовут меня, поэтому я смог появиться здесь во плоти. Я не хочу перерождаться или захватывать чье-то тело. Я не хочу снова жить. Слишком много плохого сделал, слишком многих…убил и уничтожил. Я смогу отказаться от этого, если ты мне скажешь уйти. Но если…если это существо появилось из-за того, что ты не можешь меня отпустить, если я тебе нужен, если ты поможешь мне искупить вину…хоть это и звучит ужасно эгоистично, прости меня, эргэ… если ты скажешь мне вернуться — я вернусь. Сделай шаг назад, если я должен уйти. В эту ночь душа одного человека ушла из тела. Девушка из цветочного дома, как бы иронично это не звучало, нашла обрывки тетради, в которой был написан обряд исполнения последнего желания. Она была разбита, сломлена, жизнь должна была закончиться, так толком и не начавшись, а тут такой заманчивый обряд. Так что вместо того, чтобы вскрыть себе вены, как она до этого хотела, она впустила в свое тело душу самого отъявленного негодяя, о котором только и говорили люди, а сама ушла, как и хотела. Той ночью Мэн Яо совершил последнее убийство в своей жизни. Потому что Лань Сичэнь сделал шаг вперед.