Больно

У всех бывают плохие дни. Плохой день для Чуи — это сегодня. Лёжа в наполненной горячей водой ванне, он тупо разглядывает кровавые разводы на поверхности, и поднимающийся от неё пар кажется алым заревом разгорающегося пожара. Ему не больно — уже нет. Боль уходит, когда затягиваются шрамы от Порчи, да и за столько лет Чуя привык не обращать на неё внимания. Но от другой боли избавиться не получается. Она свербит за рёбрами, ввинчивается в душу и оседает там чёрным пеплом смутной тоски, мешая дышать на полную. И это боль не за себя. Дазай сидит на холодном кафельном полу, привалившись к ванне спиной и запустив пальцы в грязные, спутавшиеся волосы. Одежда на нём такая же рваная и закопчённая, как и та, которую Чуя с отвращением стащил с себя и запаковал в мусорный пакет полчаса назад — не сходя с порога, стоило только им, обессиленным и измученным, ввалиться в его квартиру после мясорубки, едва не стоившей ему жизни. Чуя закрывает глаза и откидывает голову на бортик ванны. Протянув руку, вслепую находит и сжимает плечо Дазая, но то остаётся неподвижным, только, кажется, ещё сильнее каменеет под его пальцами. — Завязывай. Ты успел, — хрипит Чуя, не зная, что ещё сказать. Слова сейчас — пустой звук. Нужны действия — и Чуя знает, какие именно, но твою мать, у него нет никаких грёбаных сил, чтобы сейчас быть сильным. Вот только, если Дазай сломается… Нет. Этого допустить нельзя. Чуя найдёт в себе силы, целую прорву ебаных сил, лишь бы снова не переживать то, что им обоим пришлось переживать постоянно прежде, чем они нашли решение. Оно не идеальное — твою мать, какое же, блядь, не идеальное, — но оно помогает. Дазаю. А значит, им обоим. Чуя знает, что этот крест на нём — до конца жизни. И он, в общем-то, не против, ведь альтернатива гораздо хуже. Он мог бы уйти, мог бы сказать, что это не его дело, мог бы сказать «я не хочу», мог бы сказать «это твои проблемы», мог бы сказать «разбирайся сам»... И всё это означало бы одно. Это означало бы, что он отказался — от Дазая. От того, через что они прошли вместе, от того, чем ради друг друга пожертвовали. От их отношений — больных и странных, но всё равно желанных и дорогих. Чуя уже и не представляет себе, что может быть иначе. Он хотел бы, чтобы всё было иначе — мягче, проще, обыденнее, как у всех… Но простые варианты — не для них. Никогда не были для них. — Чуя… — Дазай не поднимает головы. Сейчас он выглядит так, словно добровольно собирается принести себя в жертву. Его голос звучит глухо, затравленно, и в этот момент Чуя ненавидит весь мир за то, что тот сделал с Дазаем, а значит — и с ним самим тоже. — Не надо меня успокаивать. Я знаю, что виноват. Дазай больше не говорит ничего, но это и не нужно. Чуя давно научился читать между строк и переводить сказанное им на понятный нервам язык. Прости меня. Чуя не знает, как объяснить этому идиоту, что он ни в чём не виноват. Чуя знает лишь как помочь Дазаю искупить вину. И это нужно сделать немедленно, пока вина не сожрала его до конца. А это значит — расклеиваться нельзя. В их союзе лишь одному позволено быть слабым. И сейчас это не Чуя. Да, блядь, это никогда не был Чуя. Тот, кто считает, что в их паре рулит Дазай, очень сильно ошибается. У Чуи нет никакого желания что-то кому-то доказывать — ведь он знает об истинном положении дел. Но это не значит, что ему не хочется, чтобы всё было проще. Понятнее. Не так больно. Чуя вздыхает. Отдых откладывается. Ему требуется несколько секунд на то, чтобы переключиться на нужное настроение. Чуя умеет вызывать его по первой же команде разума, у него большой опыт во всём этом дерьме, а его умению засовывать подальше свои потребности ради ближнего позавидовали бы все жертвенники христианского рая. — Хорошо. Ты сам это сказал. — Он открывает глаза и садится в ванне, сжимая плечо Дазая крепче. Вода остывает слишком быстро, но Чуе не холодно. Дазай вскидывает голову, медлит, но всё-таки оборачивается, смотрит на него с сомнением и тоскливой надеждой. Эту надежду Чуя не имеет права не оправдать. Он ненавидит чувство вины и сделает все, чтобы не испытывать его самому. — Ты виноват — значит, должен понести наказание. Чуя произносит это уже совершенно другим тоном — властным, непреклонным. Довлеющим. Смотрит в ответ прямо и твёрдо, давая Дазаю момент на осознание главного. «Я тебя не оставлю, не брошу и не предам» Чуя не оставит его одного. Никогда не оставит, особенно если его помощь так нужна. Это почти как свадебная клятва — только негласная и, в отличие от слов, практически нерушимая. Пока смерть не разлучит нас, да? Что же, хорошо, да будет так. Их взгляды встречаются — и за мутной тьмой в глазах Дазая Чуя видит безошибочный, единственно верный вывод. Они всегда безоговорочно понимали друг друга — даже тогда, когда делали вид, что нет. Сглотнув, Дазай кивает — отрывисто, будто бы неуверенно, будто бы всё ещё не до конца осознал, что сейчас будет. Чуя перемещает пальцы на длинную изящную шею, сжимает прямо под кадыком и отпускает, показывая Дазаю, что тот всё верно истолковал. Чуя всегда поощряет его за догадливость — порой авансом, как сейчас. Он встаёт, переступает из ванны на пол и идёт к двери, не обращая внимания на ручьями стекающую с него воду. — Ты знаешь, что делать. — Остановившись на пороге, Чуя сдёргивает с крючка полотенце и, не оборачиваясь, добавляет: — Жду тебя в спальне через десять минут. Не опаздывай. Ты знаешь, что за это будет. Захлопнув за собой дверь, он останавливается и глубоко вдыхает, успокаивая поднимающийся внутри протест. За дверью слышится неясный шум и плеск воды, Чуя вслушивается в эти звуки, пытаясь угадать, что делает Дазай. Он хотел бы раздеть Дазая сам, хотел бы целовать его до тех пор, пока из его головы не исчезнет вся эта тоскливая самоубийственная дурь, хотел бы, чтобы Дазаю помогали ласка и нежность, которых в Чуе в избытке. Но ласка и нежность Дазаю не помогают. Помогают только унижение и боль. Чуя не знает, кого ненавидит больше: Дазая за то, что угораздило родиться таким, или себя за то, что не может сказать ему «нет». Он так и не научился ставить собственные желания в приоритет. И, если быть совсем честным с собой, иногда — совсем редко, очень, блядь, редко и совсем, блядь, чуть-чуть, — Чуе это нравится. Он точно поехал крышей. Они оба просто больные. Тряхнув головой, Чуя гонит все эти мысли прочь и идёт в спальню — нужно всё подготовить и засечь время... … Дазай появляется на пороге спустя девять минут пятьдесят секунд. Мокрый, в полотенце на бёдрах, бледный и решительный, как и всегда в такие моменты. Смотрит с сожалением, невысказанной просьбой и таким же невысказанным, но явным «прости меня за то, что вынуждаю тебя делать это с собой». — Ты не должен… — начинает он, но Чуя обрывает его резким и твёрдым: — Заткнись. — И добавляет чуть мягче, указывая глазами на кровать: — И иди сюда. Это похоже не то на дурной сон, не то на плохой фильм — то, что сейчас происходит. Дазай идёт к кровати медленно, будто через силу, едва переставляя ноги, роняет полотенце на пол и, совершенно обнажённый, садится на постель рядом с Чуей. Теперь Чуя ненавидит себя за то, что даже в таком состоянии Дазай его возбуждает. Он очень красивый, на самом деле красивый — его Дазай, его личный ангел ада, прекрасный, печальный, несущий смерть, что-то забывший на этой земле, заблудший и запутавшийся в себе, снова и снова неизменно приходящий к нему за помощью. Чуя, улыбаясь, гладит его по шее, прослеживает большим пальцем линию челюсти и невыносимо хочет его поцеловать. Но все нежности — потом. Сейчас от них только хуже. Чуя скользит второй ладонью по его бедру, избегая касаться почти вставшего члена. Наверное, им позавидовали бы многие пары: они всё ещё реагируют друг на друга слишком остро, как в самом начале отношений, всё ещё хотят друг друга так, будто секс для них под запретом. Чуя наблюдает за тем, как член Дазая твердеет, а дыхание тяжелеет, как Дазай расслабляется, прикрывая глаза, подставляется под его руку. Он выжидает ещё пару секунд, добиваясь абсолютной умиротворённой тишины — а потом, размахнувшись, бьёт Дазая по щеке, не жалея силы, так, словно на самом деле хочет сделать ему больно. Тоже с улыбкой. Дазай вздрагивает, отпрянув, смотрит на него ошалело, но понимающе. Он ждал этого. Но всё равно не угадал момент. Чуя тоже умеет удивлять. — Сегодня я едва не погиб. Из-за тебя. — Чуя бьёт его по щеке вновь и приказывает: — Лицом вниз, руки над головой. Я не хочу тебя видеть. Дазай подчиняется — беспрекословно, буквально падает на живот, вытягивая руки к изголовью, и Чуя чувствует, как в нём растёт гнев — но вовсе не на Дазая. Вернее, как раз на него, но по совершенно другой причине. Он просто устал. Устал от того, что Дазая срывает всякий раз, когда он, Чуя, оказывается на волосок от гибели. Устал от бесконечного страха не за себя. Устал от того, что так и не придумал, что с этим делать — кроме того, что они уже делали десятки раз за те долгие восемь лет, минувшие с момента, когда впервые переспали и поняли, что как раньше больше не смогут. Или всё-таки девять? Дазай знает точно, до дня, до минуты — Чуя всегда путается в цифрах. Контроль — их личный камень преткновения, один на двоих, то, что Дазай по своей воле передаёт Чуе сейчас и всегда, вопреки самому себе. Он никогда и никому не позволяет себя контролировать. Только Чуе. Потому что знает: Чуя — единственный, кто не хочет этого, и поэтому не станет использовать его слабость в собственных целях. — Ты сегодня облажался, Дазай. Долго я ещё должен это терпеть? Если бы когда-то Чуе сказали, что они докатятся до такого — он бы не поверил. Не поверил бы он и тому, что они хоть до чего-то докатятся, но сейчас они здесь, в одной постели, и он смыкает на шее Дазая широкий ошейник из чёрной матовой кожи, накручивая на руку поводок. Чуя сам купил всё необходимое в клубе, по совету обучавшей его домины. О да, он с ответственностью подошёл к главному правилу подобных практик — не навреди, чем немало удивил Дазая. В основном тем, что пошёл на такое, переступив через собственный протест, стыд и комплексы ради него. Это… сильно. Всё то время, пока Чуя застёгивает на нём наручники, фиксируя запястья в изголовье кровати, Дазай лежит, не шевелясь, и только шумное сорванное дыхание выдаёт его нервозность. — Ты в безопасности, всё хорошо, — шепчет Чуя, наклонившись к самому его уху и обняв поперёк груди — небольшая ласка перед тем, как всё начнётся. Чуя всегда слушает свою интуицию, и сейчас чувствует, что она Дазаю необходима. — Я продолжаю, — предупреждает Чуя. Согласие Дазая на подобные действия — то, что есть у него априори, но даже несмотря на это, продолжает Чуя, только дождавшись его утвердительного кивка. Значит, всё в порядке. Дазай ему доверяет. Выпрямившись, Чуя окидывает сотворённую собственноручно картину оценивающим взглядом. Ему нравится. Очень. Чуя всегда знал, что в нём самом есть что-то тёмное и жестокое, нереализованное, слишком интимное, чтобы открывать это первому встречному. Возможно, именно поэтому судьба свела их с Дазаем вместе. Возможно, они на самом деле созданы друг для друга. Это не значит, что Чуе доставляет особое удовольствие делать с ним то, что он делает, но… Отторжения он точно не испытывает. Потому что Дазай со скованными над головой руками, длинной шеей, словно перечёркнутой черным росчерком ошейника, покорный и тихий, полностью доверившийся ему, с разведёнными в стороны длинными ногами… Прекрасен. Так, блядь, великолепен. Чуя с нажимом проводит ладонью вниз по его спине, покрытой бисеринками пота, задерживает руку на ягодице — и с силой шлёпает его по бедру. Дазай дёргается и, вцепившись в металлические прутья в изголовье кровати, встаёт на колени. Он возбуждён, сильно, почти предельно, и Чуя с трудом удерживается от того, чтобы трогать его так, как на самом деле хочется. Чуя так хочет трахнуть его, что от вставшей перед внутренним взором картины на мгновение мутнеет в голове, как будто они вечность не занимались сексом. Стоп. Позже. Обязательно. — Готов понести своё наказание? — Чуя добавляет в голос металла и, не дождавшись ответа, бьёт Дазая по ягодице — гораздо сильнее, чем до этого по бедру. Уперевшись кулаком в кровать, тянет за поводок, и Дазай со стоном откидывает голову назад. Его глаза закрыты, а на щеке блестит влажная полоса. Чуя слизывает её, солёную и холодную, с горячей кожи, и вжимается тяжёлым твёрдым членом между его ягодиц. — Ну? Я жду ответа, — рычит он в алеющее ухо, и Дазай рвано кивает — насколько ему позволяет натянутый поводок. — Готов. — От его голоса, хриплого, умоляющего, по коже Чуи бегут мурашки. — Пожалуйста. Сделай это, прошу. — Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал это с тобой. — Чуя берёт в руки гладкий чёрный стек и демонстрирует его Дазаю. — Словами. Чётко. Дазай сглатывает. — Я хочу этого. — Его голос всё-таки срывается, и Чуя слегка ослабляет поводок, давая ему возможность вдохнуть. — Я должен понести наказание. — Уже лучше. Не смей молчать, когда я с тобой разговариваю, ясно? — Чуя выпрямляется, не выпуская из руки поводка. Скользит стеком вдоль позвоночника Дазая и бьёт — пока не слишком ощутимо, но на светлой коже всё равно остаётся алеющая полоса. Рубцы всегда заживают долго, но Чуя давно не чувствует за собой вины: Дазай когда-то обмолвился, что эта боль помогает ему ощущать себя живым. И помнить о нём, Чуе. Они оба — чёртовы собственники. — Да. — Дазай кивает, тёмные волосы рассыпаются по плечам, и Чуя хочет запустить в них пальцы. Сжать крепче, целовать Дазая в шею, заставить умолять трахать себя жёстче. И он обязательно сделает это чуть позже, но сейчас... Чуя любит власть. Власть кружит голову, заставляет чувствовать себя лучше, чем ты есть, раз уж имеешь право быть выше прочих людей. Но власть над Дазаем — совершенно иное. Она — порождение его чувств, которые с каждым годом только крепнут, заставляя острее ощущать собственную силу и уязвимость. Порождение их общей, разделённой на двоих тьмы, желанной и притягательной, в которой оба увязли по уши. От первых ударов Дазай даже не вздрагивает. Это объяснимо — он всё ещё не в себе, всё ещё в своих воспоминаниях о том, как Чуя умирал, а он не мог прийти ему на помощь вовремя. Он всё ещё в своих мыслях о том, что непоправимое едва не случилось, и Чую это бесит, бесит, бесит настолько, что он сам не замечает, как начинает бить всё сильнее, полностью обращая внимание Дазая на себя. Кожа на спине и ягодицах Дазая расцветает красными полосами, и Чуя чувствует себя художником, любимая краска которого — кровь. Он бьёт, не жалея, и стоны Дазая с каждым ударом становятся всё громче и выше. Чуя вслушивается в них, пытаясь определить, возбуждение это или боль, но не останавливается даже тогда, когда Дазай после особо сильного удара почти выкрикивает: — Хватит! — Ты знаешь стоп-слово, — непреклонно напоминает Чуя, тщательно контролируя свой голос, и ударяет снова, протягивая его стеком поперёк спины. Чуя не знает, сколько это продолжается — несколько минут, а может быть, часов. В какой-то момент их ощущения словно сливаются воедино, становятся общими, и Чуя невольно сводит лопатки, словно уходя от ударов, и его собственная кожа саднит и ноет, как саднит и ноет кожа Дазая. Он словно погружается в какой-то транс, где нет места словам, но в тот момент, когда их ощущения сливаются воедино, наконец, слышит: — Больно! Чуя, больно! Дазай захлёбывается этим стоном, выстанывает его, почти выкрикивает, и Чуя в момент приходит в себя. Как по команде умелого гипнотизёра, выныривает из транса и отбрасывает стек в сторону, не особо заботясь о том, чтобы рассчитывать силу. Стек улетает в стену и, оставив на ней вмятину, переломанный на две части, падает на пол. — Всё, всё, всё хорошо, Дазай, я понял, я здесь, — шепчет Чуя, сжимая крепкие ягодицы, беспорядочно гладит Дазая по спине. Истерзанная кожа под его пальцами горит, Дазая крупно потряхивает, но сейчас это необходимо. Физическая боль помогает освободиться от того невыносимого груза ответственности и вины, который Дазай взвалил на себя сам. Это действительно похоже на болезнь. Чуя выдыхает, приходя в себя, как заведённый, твердит, что всё кончилось и теперь будет хорошо, накрывает Дазая собой, осторожно прижимается грудью к его спине, обнимает, ладонью зажимая бешено колотящееся о рёбра чужое сердце. Дазай дышит часто и сорванно, со всхлипами, втирается в него всем телом, роняет голову между локтей и замирает, словно в ожидании нового удара. Чуя целует его плечи и шею, всё, до чего дотягивается, прослеживает языком каждый рубец и шрам, ощущая явственный металлический привкус крови и не в силах остановиться. — Всё, тихо, тихо, всё закончилось, — шепчет он, вжимаясь взмокшим лбом между острых лопаток. Плечи Дазая расслабляются, он весь разом обмякает, опускается на кровать, повинуясь руке Чуи, давящей на поясницу, и Чуя ложится сверху, давая им обоим необходимую передышку. Покорность Дазая — ещё более редкое зрелище, чем его же искренняя радость. И то, и другое всегда связано с Чуей. Только ему Дазай покоряется сам, с охотой и без страха. Только его присутствию в своей жизни Дазай искренне рад — и Чуе не нужны слова, чтобы знать об этом наверняка. Они шли к этому долго — через чёртов ад, в котором было всё, кроме предательства. Они вместе давно, много лет, но на самом деле — как будто вечность. Они как будто всегда были незримо связаны: тогда, когда ненавидели друг друга и пытались перещеголять — и потом, когда поняли, что не способны никуда друг от друга деться. И не хотят этого. Дазай любит ласку — она необходима ему, как воздух, но принимает её безоговорочно и добровольно он только из рук Чуи. Только из рук Чуи он принимает абсолютно всё, и от такой власти над ним у Чуи кружится голова. Это доверие — выстраданное и заслуженное, вымученное в десятках битв и сотнях встреч наедине, когда они учились быть друг для друга кем-то. Кем-то небезразличным, кем-то, кому можно безоговорочно открыть всё и быть уверенным, что тебя не оставят в одиночестве наедине с болью и пустотой. Чуя тянется к наручникам, проворачивает ключ в замке, освобождая Дазая, и тот обессиленно роняет руки на кровать. Чуя перехватывает его предплечье, приникает губами к запястью, целует стёртую покрасневшую кожу, зажимает губами трепыхающийся под ней пульс. Ему хочется нежности — той, которую Дазай, по его собственному мнению, не заслуживает, той, которую Чуя всегда готов ему дать. Дазай не поворачивается, прячет лицо в подушке, его плечи аритмично дёргаются, и Чуя не настаивает, позволяя ему пережить этот момент абсолютной слабости перед тем, как вернуться к себе. Он накрывает рукой руку Дазая, переплетая их пальцы, обводит языком выступающий позвонок, покрывает поцелуями плечи и шею, отбрасывая в сторону его мокрые от пота волосы. Касается губами под лопаткой, лаская и успокаивая, спускается поцелуями ниже и, раздвинув ягодицы, проводит между ними языком — широко и влажно, так, как Дазаю нравится. Дазай вздрагивает и наконец-то стонет — не во весь голос, но теперь уже не от боли, а только от удовольствия, вцепляется в его руку и прогибается в пояснице, подставляясь под его язык. Чуя чувствует, как напрягаются под его ладонями мышцы, и обводит языком пульсирующий вход, смачивая его слюной. — Ещё? — тихо, интимно спрашивает он, повторяя движение, и Дазая пробивает крупной дрожью. — Мне продолжать? — Да, — выдыхает Дазай едва слышно, и Чуя больше не останавливается: вылизывает его, напрягая язык, проталкивает его глубже, трахая им Дазая до тех пор, пока его стоны и просьбы не сливаются в нечто совершенно неразличимое, и собственный член не начинает болезненно пульсировать, а возбуждение — перехлёстывать через край. — Я хочу тебя, — выдыхает Чуя, с трудом отрываясь от Дазая. Чуя мог бы довести его до оргазма, но хочет трахнуть его так сильно, что других мыслей в голове просто нет. Нашарив на кровати тюбик со смазкой, он щёлкает колпачком и давит Дазаю на поясницу, заставляя прогнуться сильнее. Дазай, обернувшись через плечо, вздёргивает бёдра, шире раздвигая ноги, и Чуя ловит его взгляд — ошалевший, благодарный, совершенно невменяемый, залипает на искусанных красных губах и хочет их поцеловать. — Поговори со мной, — просит Чуя, выливая смазку на пальцы. Он не церемонится — растягивает Дазая сперва двумя, потом тремя, и всё это время не отпускает его взгляд. — Чего ты хочешь? Скажи мне. — Чуя… — Дазай прикрывает глаза, подаваясь на каждое движение пальцев в нём, отворачивается, сводит лопатки, цепляясь за простынь, и Чуя скорее угадывает, чем слышит: — Трахни меня. — Громче. — Чуя погружает пальцы глубже, надавливает на простату, и Дазай запрокидывает голову, а от его стона у Чуи сводит низ живота. — Трахни меня. — Дазай всё ещё просит, но на этот раз, как и хотел Чуя — громче. — Пожалуйста. — Ну раз ты так просишь… Чуя входит в него в два резких рывка, преодолевая рефлекторное сопротивление мышц, перемещает руки на талию, удерживая крепко, но не утверждая собственную силу, а с совершенно иным посылом — теперь Чуя держит Дазая в своих руках, позволяя ему расслабиться и полностью отпустить себя. Его тело напрягается из-за проникновения, но скорее инстинктивно — у Чуи есть его согласие, разрешение на всё, что он делает, и Дазай точно не против. Причинить боль намеренно — худшее, что может быть в отношениях, и Чуя скорее отрежет себе руки, чем сделает что-то с Дазаем помимо его воли. Чуя даёт ему минуту, чтобы привыкнуть к себе внутри. Нависает над ним, опираясь на локти, целует разгорячённую спину, и когда Дазай — горячий, отчаянный, такой до невозможности его — откидывает голову ему на плечо, облизывая губы, шепчет: — Ну же, давай, — начинает двигаться — медленно и размеренно, сдерживая себя и не позволяя сорваться в тот бешеный темп, в который сорваться так хочется. Приникнув губами к его шее, слизывает капельки пота и знакомый, родной запах, дышит Дазаем и не может им надышаться. Дазай, повернув голову, подставляет губы для поцелуя, и Чуя целует его, обхватывает его нижнюю губу своими, слегка прикусывая и зализывая языком. Водит кончиками пальцев по открытому горлу, сжимает его — сперва мягко, но с каждой секундой всё сильнее, углубляет поцелуй, не позволяя Дазаю отстраниться даже чтобы глотнуть воздуха. Дазай задыхается под ним, не способный отодвинуться, целует в ответ жадно и отчаянно, сильнее выворачивает шею и позволяет Чуе управлять их поцелуем, всем, что сейчас происходит. Дазай принимает от него всё — ласку, боль, удары и нежность, так же легко и безоговорочно, как сейчас принимает в себя его член. Чуя не может сдерживаться долго, он, блядь, не железный, совсем не железный, и всё-таки срывается на быстрый, рваный темп, трахая Дазая по-настоящему, жёстко, почти грубо. Сжимает пальцы на его горле ровно настолько, чтобы кислородное голодание дало в голову, делая ощущения острее, и отпускает только в тот момент, когда Дазай начинает хрипеть, задыхаясь. Обморок в его планы сегодня не входит. Дазай обрушивается на кровать, растекается по ней, часто дыша, вцепляется в простыни, подаётся бёдрами навстречу, позволяя Чуе вгонять член глубже, до предела, но и это кажется недостаточным, хочется ещё глубже, ещё сильнее, ещё откровеннее. Они давно отказались от презервативов, и пора бы уже привыкнуть, но Чуя всё ещё помнит это крышесносное ощущение, когда впервые почувствовал Дазая безо всяких преград между ними. Всякий раз это — как в первый, и от того, как туго сжимаются мышцы вокруг члена, у него неизменно к чертям слетают тормоза. Он никого и никогда не хотел так сильно и так долго, как Дазая — сейчас и всегда. Он никогда не хотел быть с кем-то так сильно, как с ним. Никогда и никому он не позволял настолько влезть себе в голову и заполнить собою всё свободное пространство в ней. Никто и никогда так безоговорочно не доверял ему себя — физически и не только. — Ты не виноват, не виноват, не виноват, — шепчет Чуя, втрахивая его в кровать. — Забудь об этом. Слишком много слов, которые можно заменить простым и понятным… Я люблю тебя. Они не говорят о любви, но в такие моменты Чуе до одури хочется. Сказать Дазаю, признаться в очевидном, посмотреть, как светлеет его лицо, увидеть его улыбку. Когда-нибудь… Возможно, в следующий раз? Сейчас и без того слишком много ощущений. От передоза эмоций отказывает мозг, и тело диктует свои правила, требуя разрядки. Чуя смыкает пальцы на члене Дазая, отдрачивает ему жёстко, с силой, в такт движениям собственных бёдер, мимоходом радуясь своей охуенной физической подготовке, потому что секс с Дазаем выматывает его вкрай. — Чуя… Я… сейчас, — выдыхает Дазай, и Чуя, сжав его член, командует: — Давай. Он мог бы ещё помучить их обоих, но перед глазами пляшут красные пятна, и сила воли подводит, когда Дазай всё-таки кончает — первым, с громким откровенным стоном, вытянувшись в струну. Замирает, позволяя Чуе выжать из него оргазм до последней капли, и расслабляется, откинув голову ему на плечо. — Хочу, чтобы ты в меня кончил, — шепчет он сквозь рваные поверхностные вдохи, и Чуя до синяков вцепляется в его бёдра, чувствуя себя на грани после его слов. — Сожмись, ну, — приказывает он, и Дазай повинуется, улыбаясь приоткрытыми губами. Чуя глушит стон его плечом, прокусывая его до крови, и изливается в его тело, до предела вогнав в него член. В такие моменты он чувствует себя грёбаным хозяином мира, нет — целой вселенной, всё то время, пока Дазай дрожит в его руках, принимая его оргазм. — Ты… — Чуя упирается лбом в его спину, пережидая этот момент желанного, абсолютного триумфа, целует её, мокрую от пота, слизывает солёные капли с кожи и пытается понять, на каком они вообще свете. — Ты охуенный. И я люблю тебя. Дазай не отвечает, но находит его руку, переплетает их пальцы, и Чуе этого достаточно. Он обожает эти минуты после близости — горячие, томные, искренние, прежде, чем они, наконец, расцепляются и, совершенно измотанные, ложатся рядом. Чуя притягивает Дазая в объятие, устраивая его голову на своей груди, вплетается пальцами в густые влажные от пота волосы, восстанавливая дыхание, и закрывает глаза. — Чуя… — Голос Дазая хриплый и низкий, как после долгой болезни. — Спасибо. — За секс не благодарят, солнце, — расслабленно говорит Чуя, поглаживая его по плечу. Дазай усмехается. — Я не про секс. — Он вскидывает голову, упирается подбородком в грудь Чуе, поглаживая вечно сбитые костяшки его пальцев, улыбается искусанными припухшими губами, и если бы было возможно через поцелуи забрать себе всю его боль, Чуя целовал бы его до скончания времен. — Ты же знаешь. Чуя знает. Он кивает — в горле пересыхает, и пару мгновений он не может выдавить из себя ни слова. Они оба знают. Дазай улыбается шире и, едва заметно кивнув, вновь укладывается ему на грудь, а уже спустя минуту Чуя вслушивается в глубокое размеренное дыхание. Сегодня он снова победил — себя, Дазая, их обоих и то тёмное, странное и враждебное, что мешает им быть обычными. Такими, как все. Они, наверное, и в самом деле больны — своими чувствами, друг другом, вместе и по отдельности. Терминальная стадия. Исцеление невозможно. И не нужно, ведь исцеление для них — это конец. Хорошо, что от этой болезни лекарство никогда не придумают. Хорошо, что они болеют ею вместе. И непонятно, кто кого заразил. Чуя улыбается этим дурацким мыслям и сам не замечает, как засыпает, сжимая руку Дазая в своей.