Поля его тетради исписаны карандашом

       Кончик ручки, чуть дрожа, водит по бумаге. В столбик криво выстраиваются числа — ответы на заданные Фуго примеры. Часы на стене ровно постукивают, занимаясь своим делом — отсчитывая время. Десять часов вечера. Из открытого окна со свистом сквозит, иногда проносятся машины. Шторы, висящие на окнах, извиваются, шурша. Все эти звуки сливаются в нечто единое, как будто шёпот. Эти перешёптывания перебивают мысли о вычислениях, отвлекают. Юноша хмурится, отодвигает тетрадь, поднимает голову, потирая уставшие глаза и зевая. Он устало мычит, но, потянувшись, наклоняется к тетради снова. Однако теперь решение примеров отошло на задний план, посторонние звуки сильно мешали Наранче, всё больше начиная казаться чьим-то шёпотом. Парнишка уже полусознательно выводит кривые числа, которые съезжают на целую строчку вниз из-за рассредоточенности. А фантомный шёпот всё усиливается, приобретая черты, характер, образ. Образ, манящий Гиргу, хороший, желанный, родной. Мысли о математике окончательно покидают голову мальчика, заменяясь другими, более интересными… Посередине написания цифры девять Наранча останавливается, и вместо ручки берёт карандаш. Он просто что-то опять придумал. Это что-то надо записать, прямо здесь, в тетради, чтобы запомнить хорошенько. Дрожащей рукой он выводит на полях новое предложение, нервно облизывая губы. Стало привычно душно для таких ситуаций, паренёк закрыл глаза, продолжая грезить.        Своеобразное хобби — записывать эротические фантазии на полях тетради, чтобы потом стереть, оставляя лишь белые вмятинки в форме букв. Затем опускать тетрадь под стол при включённой лампе, чтобы на неё падала тень и стёртые записи лучше читались. Гирга часто представлял, как над ним будут совершаться все эти действия. Как он будет целовать блондина, кусать. Как позволит прикоснуться к себе там, где нельзя. Мальчик рвано выдохнул, продолжая писать. Неожиданно для самого себя, в штанах стало ужасно узко. Сегодняшняя фантасмагория была особенно приятной. Дописав текст, Наранча глубоко вздохнул, выстанывая одно единственное имя. Но не сейчас, не время. Он сохранит это, чтобы использовать потом. Юноша переворачивает карандашик, начиная с особой тяжестью стирать только что написанное, буквы пропадают, оставляя едва заметные серые следы и вмятины. Брюнет специально растягивает процесс, так не хочется расставаться с этим. Ведь как бы Наранча не старался, Фуго никогда не замечает надписей. С одной стороны, это радовало. Ведь коль он узнает, то скорее всего сильно разозлится или же почувствует отвращение, если всё-таки Наранча не в его вкусе. Однако, как признаться по-другому? Как заставить понять его, что чувствует Гирга, когда Фуго даже просто стоит рядом? Слишком страшно, чтобы сказать напрямую, даже если симпатия окажется взаимной. Темноволосый скорее сгорит от стыда, чем выдавит ту самую фразу из себя. Каждую ночь, абсолютно каждую, Наранча грезил о нём, жаждал. Хотел, чтобы Фуго полюбил его также сильно. Но если он получит отказ? Что будет, если ответом станет «нет»? О, это будет страшнее Судного дня. Поэтому, только поэтому Паннакотта сам должен понять. Прочитать эти чёртовы намёки на каждой чёртовой странице этой чёртовой тетради!        За дверью послышались шаги. «Чёрт, это Фуго!» — панически раздаётся в голове. Парнишка поправляет юбку, чтобы скрыть эрекцию, краснея, пытаясь выровнять дыхание. Судорожно схватив ластик, он изо всех сил старался оттереть карандаш. Как же Наранча мог забыть о том, что Фуго должен был прийти с проверкой? Он слишком отвлёкся на фантазии, чтобы следить за временем. Дописав какие-то числа наугад одной рукой, Гирга пытался вытереть надпись другой, сминая тетрадный лист, за что ему также могло прилететь. Дверь скрипнула. Тихо пискнув, брюнет закрыл поля локтями, смотря в стол и стиснув зубы. — Ну, показывай. Я думаю, что ты отлично справился с заданной работой, так? — Фуго опёрся на стол обеими руками. — Н-нет, я не успел дописать пару примеров… — тихо пробормотал Наранча, — Дай мне ещё п-пять… минут. — Тц, ты решаешь эти несчастные примеры уже полтора часа, как можно так сильно тупить? Ладно, показывай, что сделал, — нахмурился блондин. — Не надо, лучше я дорешаю всё… — Гирга сильнее вцепился в тетрадь, сжимаясь в ожидании удара, — Мне чуть-чуть осталось, ну прав-вда…        Фуго грубо оттолкнул товарища, выдирая тетрадь. Наранча же вцепился с другого конца, отказываясь отдавать. «Да что ж такое, Наранча?!» — прикрикнул на него Паннакотта, и вытянув руку, пихнул брюнета в грудь с силой, что тот упал со стула, вскрикнув. В последний момент, тетрадь просто выскользнула у него из рук. — Подожди! Фуго! — заверещал Гирга, вскакивая и пытаясь приблизиться, — Прост-то дай мне дописать… — его руки чуть дрожали, он продолжал смотреть в пол, понимая, что сопротивляться всё равно бесполезно.        Блондин хмыкнул, переводя взгляд на тетрадь. В глаза бросились явно в спешке написанные цифры, неаккуратные, уехавшие неизвестно куда и почему. Большинство примеров было решено правильно, однако край страницы был безбожно смят. Вздрогнув от такого не очень приятного зрелища, Фуго попытался расправить лист. Наранча взвизгнул, но тут же зажал рот руками. Паннакотта долго всматривался в текст, ведь почерк был уж очень неразборчивым, однако прочитав отрывок того, парень обомлел. Содержание сильно потрясло его, но остальная часть как будто была стёрта. Повертев тетрадь в руках, светловолосый пытался разглядеть написанное. Когда на страничку попала тень, глаза снова забегали по строчкам. «Шурх!» — страница переворачивается. Ещё стёртые надписи и ещё, на каждой странице были написаны исключительного содержания тексты, на каждом поле, каждой строчке… Руки затряслись. В один момент Фуго переполнили странные, смешанные чувства. Наранча же сжимался с каждой перевёрнутой страницей всё сильнее. На лбу выступил холодный пот, сердце колотилось, как бешеное. Вот и конец чудесного хобби. Сейчас он услышит ответ и судя по изумлённому выражению лица, ждёт Гиргу жестокая кара…        «Чт- что это, чёрт возьми? Когда это началось? Боже милосердный, на каждой странице он записывал… это? — открыв сегодняшнюю работу снова, Фуго перечитал запись, в голове возникло слишком много вопросов сразу, — Он что, использовал тетрадь вместо личного дневника? Дурак, ничего получше придумать не мог?! — Паннакотта покраснел, пытаясь перевести взгляд на решённые примеры, чтобы отвлечься, сделать вид, будто он ничего не заметил. Однако мысли неотвязно лезли в голову, пока одна из них не остановилась, отдаваясь на рассмотрение, — Но Наранча не настолько туп, чтобы делать это…он делал это специально, чтобы я заметил? Ну и Наранча, ну и дурак…»        Солнце освещает улочки, вымощенные каменной плиткой. Всё такое аккуратное, кремово-белое, бежевое, желтоватое. Всюду полно зелёных растений, приветливых уютных ресторанчиков. И всё это великолепие накрыто сапфировым куполом неба. И всё-таки Неаполь — красивый город, и здесь живут красивые люди. Но на самом деле, многие люди красивы из-за заботы о них, как будто они — цветы. А если не поливать цветы, не удобрять — они зачахнут, умрут. Когда они впервые встретились, Наранча был хилым и больным, умирающим цветком. Трусливым мальчишкой, который просто пытался выжить, роясь в мусоре. Но он был довольно милым, несмотря на всю мешковатую одежду, замотанный правый глаз и понурый вид. И как его занесло в этот богом забытый переулок? Блондин поморщился. Ведь его самого выгнали из родительского дома, и долгое время он был одиноким, никому не нужным, о нём никто не заботился. Да, юноша понимал, что чувствует этот бродяга, даже не обмолвившись и парой слов. Он соглашался с каждой секундой этого молчаливого, но ясного крика о помощи. После того, как Наранчу выписали из больницы, парнишка сильно изменился. Открытый, весёлый. Удивительно, как та или иная компания может поменять человека. Они быстро подружились, привязались друг к другу, и светловолосый ни капли не жалел, что тогда принял решение помочь Наранче. Прекрасный цветок распустился, благодаря за заботу. Ведь это не могло не радовать. А сердце Паннакотты Фуго ещё тогда сказало «да», хоть вопрос будет задан куда-а-а позже… — Наранча… — Фуго поднял глаза, сощурившись. Мальчик уже переместился на стул и с виноватым видом смотрел в пол, болтая ногой и рвано дыша. Блондин сделал шаг вперёд и положил тетрадь на стол, — Хорошо, ты молодец, — он улыбнулся и ещё ближе подошёл к Гирге. Тот даже не дёргался, боялся, но чего? — Так что… ты скажешь…и-извини, — выдавил Наранча из себя, содрогаясь при каждом слове так, будто его обдавало леденящим ветром — Что ты хороший писатель, Наранча, — Паннакотта продолжал улыбаться, подойдя вплотную и проведя по растрёпанным волосам рукой, затем опустив ниже и взявшись за подбородок, поднял голову товарища наверх, — Давно ли занимаешься этим? — каждое слово, словно острая булавка, а из-за улыбки на лице казалось, что всё произносится, как издёвка, — Ну же, расскажи мне больше…        Наранча недоумённо смотрел на Фуго, его руки непроизвольно теребили край оранжевой юбки. Кажется, сейчас светловолосый прибьёт его, прямо здесь, прямо сейчас. Он сглотнул и встал, отводя взгляд. Повернув голову, подставил щёку. — Бей, ну же! — пискнул он, зажмурившись, — Ничего не говори, я всё понял, просто бей! — Ну-ну, к чему всё это? — блондин ухмыльнулся и сделал пару шагов в сторону, чтобы смотреть Наранче в лицо, — К чему, Наранча? — Ф-Фуго?! — Гирга испуганно взвизгнул, чувствуя, как на него напирают, заставляя делать шаги назад, пока он не упрётся в стол.        Его кисти придавливаются к столу руками Фуго. Светловолосый нависает над ним, пока самого Наранчу распирает от противоречивых чувств. Хотелось заверещать на весь дом, оттолкнуть Паннакотту и сбежать, спрятаться. Одновременно с этим, брюнета одолевало бесконечное желание. Поднявшись на цыпочки, он залез на стол, закрыв глаза. Однако, он всё ещё боялся, что это всё обман. Как же всё-таки глупо его раскрыли, подумать только… Внезапно, Наранча почувствовал, как Фуго пытается раздвинуть коленом его плотно сомкнутые ноги. Он тихо ойкнул, зажимаясь ещё сильнее. — Раздвинь ножки, Наранча, — промурлыкал светловолосый, напирая сильнее, — Разве не этого ты хотел?        Паннакотта облизнулся. Перед ним, явно возбуждённый и напуганный, сидел кроха-Наранча. Такой милый и красивый… Кто бы мог подумать, что счастье само прыгнет в его руки? Даже если стереть карандаш, то следы останутся. Чем сильнее давишь, тем больше остаётся. Неужели Наранча не знал об этом? А если он знал, но сделал это специально? Раз так, то стоит проучить мелкого извращугу… хотя, почему проучить-то? Скорее, наградить, ведь Гирга сам кричал об этом. Кричал о том, что когда-нибудь, они займутся сексом прямо на этом чёртовом столе. Как говорится, осторожнее со своими желаниями, они имеют свойство исполняться. Тонкие ноги под напором разъезжаются и колено упирается в пах, заставляя Наранчу застонать. Как и ожидалось, он сильно возбудился, и судя по всему, ещё когда описывал фантазию. Фуго прижимается сильнее, соприкасаясь телами, целует брюнета в макушку. — Красивый… — полушёпотом произносит Паннакотта на ухо Гирге. Тот охает, краснеет, смущается. Светловолосый поднимает опущенную мордашку и притягивает к себе, добавляя, — Стесняться нечего…        А ведь стесняться и правда было нечего. Это было то, чего Наранча всегда хотел, и теперь он просто трусливо зажимается от собственного желания? Нет уж дудки, не для этого они здесь собрались. Парень улыбается, нахально так, дразняще. Облизывает сухие от уже ушедших волнения и страха губы. Закидывает руки на плечи, скрепляя в замок и одним резким движением притягивает Паннакотту к себе. Тот хмыкает, прикусывая нижнюю губу Наранчи. Затем, прильнув к его губам, запускает внутрь язык, облаживая внутри, проводя по нёбу, играясь с языком разгорячённого Гирги, что постанывал прямо в поцелуй. Брюнет услышал щелчок, плечо чуть саднило. — Эй! Не щёлкать! — Гирга надул губки, поправляя лямку майки, — Больно же… — Снимай, дурень, — ощерился Фуго — А-а-а… — понимающе протянул темноволосый, — Тогда… может… разденешь меня, м? — Каков подлец, — Паннакотта повертел стянутую на ходу бандану в руках и откинул в другой конец комнаты, — Мне нравится.        Одним рывком с Наранчи снимается майка. Фуго облизывает соски, играет с ними, прикусывает, слушая стоны благодарного брюнетика, что лишь закатывает глаза. Они счастливы, счастливы как никогда ранее. Приятно трогать друг друга, ласкать. Почему, почему они, чёрт возьми, не сделали это раньше?! Это было приятнее всех фантазий, всех тихих ночных дрочек. Блондин что-то мурлычет под нос, кладя свои руки на бёдра Гирги, оглаживая их, повторяя чуть громче в который раз: «Красивый, такой красивый…» Наранча вздыхает, его пассия, его любовь, его Фуго прямо сейчас говорит очень приятные вещи. Это заводит ещё сильнее. Будто прочитав мысли партнёра, Паннакотта ослабляет пряжку ремня юбки и удаляет её вместе с брюками, нетерпеливо, горя животным желанием. У темноволосого непроизвольно разъезжаются ноги, он возбуждённо шепчет: — Лучше… Бесконечно лучше… — М? Бесконечно лучше? О чём ты вообще? — светловолосый прыснул, с трудом переводя взгляд на лицо Наранчи, кладя руки на его бока, пододвигая к себе близко-близко, соприкасаясь пахами. Они охают в унисон. Гирга кладёт руку на щёку Паннакотты, оглаживает, расслабленно улыбаясь. — Это бесконечно лучше, чем любая фантазия, Фуго… — восторженно шепчет брюнет, чуть подаваясь вперёд, трепетно целуя ещё и ещё один раз.        Фуго передвигает руки на ягодицы партнёра, чуть приподнимая его таз и стягивая боксеры. Затем, избавившись и от своей одежды, блондин стал тереть их члены друг об друга, вызывая бурную реакцию со стороны Наранчи, что мычал, горячо, протяжно, дрыгал ногой в такт движениям. Всё-таки юноша был ужасно нетерпелив. Даже если прелюдии должны были помочь ему расслабиться и перестать вошкаться. Облизнув пальцы, Паннакотта с огромной любовью и упованием вставляет их, заставив Гиргу тихо захныкать. Тот закрыл рот рукой и задрал голову вверх. Чтобы отвлечь партнёра от боли, Фуго обхватил его член рукой и стал аккуратно и нарочно медленно ублажать Наранчу, чьи стоны, похоже, слышал весь дом и даже ресторан, сколько бы парень не зажимал себе рот. Но кому какое дело? Никто и никак не мог помешать им, помешать обожать, восторгаться, заниматься любовью друг с другом. Вынув из растянутого прохода пальцы, Фуго облизал губы, пристраиваясь и начиная медленно входить. Гирга болезненно охнул, но на лице его сияла благодарная улыбка. Закатив глаза и выгнувшись, парнишка толкался вперёд, насаживаясь самостоятельно, игнорируя боль, потому что за ней же точно скрывалось нечто большее…        От того, насколько Наранча был девственно узок, подкашивались ноги. Фуго шумно дышал, двигаясь настолько медленно, насколько возможно было, пока сам темноволосый не стал двигаться навстречу, неловко, но напористо. Дерзкий, горячий и принадлежащий только Паннакотте Фуго. Про себя он клялся, что всегда будет любить Наранчу, всегда будет заботиться о нём, чтобы этот, самый красивый из цветов, не зачах никогда…        Быстрее, ещё быстрее, от духоты кружится голова. Фуго вдалбливается в тело партнёра, который перестал пытаться сдерживать стоны, лишь размахивая руками, скидывая вещи со стола. За дверью кто-то прошёл, но было наплевать. В этой вселенной всего двое, два парня, два объятых пламенем страсти сердца. Внезапный визг, Наранча кончает, забрызгивая себя и вполголоса хихикая. Паннакотта улыбнулся, не сбавляя темпа. И вновь он ускоряется, заставляя только-только расслабившегося Гиргу вновь выгнуться, напрячься. Брюнет раскрывает рот в громком крике. Засмотревшись на будоражащий вид парня, Фуго не замечает, как эякулирует. — Опс… извини, Наранча, — тяжело дыша, бормочет Фуго — Н-нет! Я… я всегда хотел этого! Всегда! — парнишка зажался краснея, кажется, ещё больше, — Потому что… я люблю тебя… — он сел на столе, поджав ноги, улыбаясь. — Ну я так и понял, — хмыкнул Фуго, садясь рядом, прижимая к себе потного, грязного Наранчу и вздыхая, — Я тоже тебя люблю… Они смотрят друг на друга с огромной любовью. Получив то, что хотели, они не успокоились, а лишь стали желать этого вдвое больше. Мягкие губы соприкасаются, горячие, бархатные, такие приятные на ощупь. Губы любимого человека…