Midnight Adventures

      — Тебе было весело с тетей Ребеккой? — Спрашивает Клаус, укладывая Хоуп вечером спать.       Она кивает.       — Я показала ей свои рисунки, и она сказала, что заботилась обо мне, когда была ребенком.       — Я помню, — говорит Клаус.       — Она также сказала, что сожалеет о том, что так скоро уехала в прошлый раз, и что она останется с нами по крайней мере до тех пор, пока ты не вернешь дядю Элайджу.       — Приятно слышать, — отвечает мужчина. — Может быть, у вас будет шанс узнать друг друга поближе, а?       Хоуп снова кивает, немного рассеянно.       Ее отец замечает это и протягивает руку, чтобы коснуться ее щеки.       — В чем дело, милая?       — А дядя Элайджа когда-нибудь обидит меня? — спрашивает она тихим голосом.       Ее отец выглядит испуганным.       — Это то, о чем ты беспокоишься?       Хоуп неловко пожимает плечами, избегая встречаться с ним взглядом.       — Может быть, немного, — признается она.       — Твой дядя Элайджа очень заботится о нашей семье. Он сделает все, что в его силах, чтобы защитить тебя.       Она слегка хмурится.       — Мама, кажется, боялась дядю Элайджу, когда мы были у него в уме.       — У твоего дяди Элайджи довольно пугающие воспоминания, — говорит Клаус, откидывая назад волосы Хоуп. — Возможно, он был немного не в себе… неуравновешенный, в то время как его разум был сломлен. Но я слышал, что вы обе это исправили, так что твой дядя снова стал самим собой.       Хоуп кивает.       — Дядя Элайджа тоже так сказал.       Ее отец делает паузу, затем продолжает укладывать ее.       — Дядя Элайджа почти не разговаривает со мной, — говорит она ему.       — Я уверен, что он захочет провести время с тобой, как только мы вернем его, — говорит ее отец. Он наклоняется вперед, чтобы поцеловать ее в лоб. — Может быть, ты даже попросишь его научить тебя играть на пианино?       — Дядя Элайджа любит играть на пианино? — Спрашивает Хоуп, внезапно заинтересовавшись.       Никлаус ухмыляется.       — Если это какое-то хобби, которое обычно называют «культурным», то твой дядя, вероятно, за него. Кроме живописи, возможно, — добавляет он. — Но да, когда-то он любил музыку. Подозреваю, что до сих пор.       — Мама никогда не говорила мне об этом, — говорит она.       — Есть вещи, которые даже твоя мама не знает о твоем дяде, — говорит мужчина. Он наклоняется вперед, словно хочет открыть ей большой секрет. — Например, она до сих пор не знает о привычке твоего дяди спать, как летучая мышь, свисающая вниз головой с потолка. — Хоуп хихикает. — Уверяю тебя, я очень хорошо знаю своего брата, — говорит ее отец, выглядя немного самодовольным. — Но в любом случае, я думаю, тебе тоже пора спать, не так ли?       — Я не настолько устала, — говорит Хоуп, подавляя зевок.       — Если ты заснешь вовремя, то сможешь проснуться завтра рано утром, чтобы встретиться со своим дядей Колом, прежде чем он снова уедет из города, — искушает ее отец.       Было бы неплохо как следует познакомиться и с другим ее дядей. Хоуп кивает и закрывает глаза, когда отец снова целует ее в лоб.       — Спи спокойно, мой маленький волчонок, — шепчет отец.       Она действительно пытается немного поспать после того, как отец выскальзывает из ее комнаты, почти беззвучно закрывая за собой дверь. Она пытается, но вместо этого ловит себя на том, что снова думает о своем дяде Элайдже. Его появление сегодня немного напугало ее, но она все еще хочет узнать его получше.       Хоуп тоже никогда раньше не брала уроков музыки. Ее краски достаточно забавны, но было бы очень хорошо, если бы дядя научил ее играть на пианино. Она надеется, что он скоро вернется в свое тело и она сможет попросить.       Она притворяется, что уже спит, когда через некоторое время Хейли проскальзывает в ее спальню, чтобы поцеловать ее на ночь. Маршалл обычно заходит проведать свою дочь, если Хейли не та, кто укладывает Хоуп спать в ту ночь.       Хоуп глубоко и медленно дышит и смотрит сквозь ресницы, как ее мама открывает дверь, соединяющую их спальни.       И только увидев в руке матери блеснувший голубой камень, она вдруг вспомнила, что есть еще один способ узнать побольше о ее дяде. Кулон! Она может навестить там дядю Элайджу и поговорить с ним. Клаус говорил, что теперь это безопасно, так что нет никакой причины ждать, пока он снова вернется в свое тело.       Хоуп ждет несколько минут, прежде чем выскользнуть из кровати и на цыпочках подкрасться к двери в спальню матери. Стараясь не шуметь, она приоткрывает дверь на дюйм и заглядывает в щель.       Комната пуста, но Хоуп слышит, как из ванной льется вода. Хейли, должно быть, принимает душ, как она обычно делает каждый вечер перед сном. Какое-то время она не будет скучать по кулону, что отлично подходит для плана Хоуп.       Приняв решение, она оглядывается на свою кровать. Может быть, ей тоже стоит взять с собой подушку?

***

      Коридор такой же ярко-белый, как и раньше, но теперь он выглядит не таким страшным. Элайджа сосредоточен, поэтому она говорит себе, что здесь ей нечего бояться. Ей просто нужно найти его.       Она нигде не видит странной красной двери.       Все двери одного и того же белого цвета, но с разными предметами или символами на них. Хоуп видит букву «М», как в семейном символе, дверь с одним черным пером и крестом. Один из них имеет странную черную форму, похожую на птицу, с тонкими серебряными линиями, показывающими ее крылья. Встав на цыпочки, чтобы получше разглядеть его, она решает, что это может быть сова.       Есть еще много дверей, и Хоуп с интересом проходит мимо них, рассматривая предметы. Интересно, где сейчас дядя Элайджа? Неужели он вернулся в одно из своих воспоминаний?       В этот момент она замечает дверь, которая чуть приоткрыта. На дереве неуклюже вырезана буква «М», и ей кажется, что она слышит последние замирающие звуки пианино, доносящиеся изнутри. Возможно, это Элайджа.       Но когда она толкает дверь дальше и проскальзывает внутрь, там нет ни пианино, ни даже музыки. Вместо этого она оказывается в большой, солнечной спальне с белыми стенами, которая выглядит странно знакомой.       На кровати лежит мальчик, почти подросток. Его рубашка почти полностью пропиталась потом и прилипла к коричневой коже. Он, кажется, спит прерывисто и время от времени хмурится.       На стуле рядом с кроватью сидит еще одна фигура. Он протягивает руку, чтобы вытереть лоб мальчика влажной тряпкой, и Хоуп вдруг понимает, что это ее отец. Он выглядит на тот же возраст, что и сейчас, только с более длинными бакенбардами и в очень старомодной одежде.       Если это действительно ее отец, то больной мальчик в постели, вероятно, Марсель.       Она оглядывает остальную часть комнаты и замечает сундук, который она нашла на чердаке на днях, стоящий рядом со шкафом. В прошлый раз она этого не заметила, но сбоку вырезан «МАРСЕЛУС».       Остальная часть комнаты не очень похожа на комнату маленького мальчика. Стены оштукатурены в грязновато-белом цвете, кровать достаточно большая для взрослого человека, а стулья душные и царственные. Игрушек нигде нет. Это совсем не похоже на старую спальню Хоуп в доме ее матери, но немного напоминает ей ее комнату в комплексе.       Когда она снова поднимает глаза, рядом с отцом стоит еще одна фигура. Он смотрит на мальчика сверху вниз и кладет руку на плечо ее отца.       — Есть изменения? — спрашивает Элайджа.       — Он спит, — отвечает Клаус. Он выглядит расстроенным, как будто волнуется, но старается этого не показывать. — У него все еще высокая температура, но он уже не такой горячий, как раньше.       Они замолкают на мгновение, когда мальчик стонет и открывает глаза.       — Марселус? — Тревожно заговаривает Никлаус. — Как ты себя чувствуешь?       Мальчик стонет, затем пытается сесть, но Никалус быстро кладет руку ему на грудь и удерживает его.       — Осторожно, — предупреждает Клаус. — Ты должен беречь свои силы. Ты был очень болен.       Марсель откидывает голову на подушку и закрывает глаза, выглядя очень бледным.       Элайджа наклоняется вперед, чтобы сказать что-то на ухо ее отцу, и тот отвечает мягким голосом. Пытаясь расслышать, о чем они говорят, Хоуп подходит ближе. В этот момент Элайджа внезапно оглядывается, и его темные глаза встречаются с ее глазами.       — Хоуп? — спрашивает Элайджа, удивленно моргая. — Что ты здесь делаешь?       — Я хотела тебя видеть, — честно говорит Хоуп.       На лице мужчины мелькают эмоции, и он ведет ее к двери, нежно, но твердо положив руку ей на плечо.       — Ты не должна быть здесь, твоя мама будет волноваться.       — Ничего страшного, мама не знает, они все думают, что я уже сплю, — объясняет Хоуп. Она оглядывается на кровать, где ее отец наклоняется вперед, чтобы что-то сказать Марселю, прежде чем поднять глаза на дядю. — А я хотела поговорить с тобой, дядя Элайджа.       Они отступают в чистый белый коридор, и Хоуп зачарованно смотрит, как дядя меняет прическу и одежду, едва переступив порог. Его бакенбарды становятся короче, и с каждым мгновением он перестает носить светло-зеленый пиджак с длинными фалдами и начинает носить модный темный костюм, который был на нем, когда она видела его сегодня утром.       Дверь со щелчком захлопывается за ними.       Элайджа смотрит на нее сверху вниз.       — Ты пришла сюда, чтобы поговорить со мной?       — Да, — кивает Хоуп. — Кто был тот мальчик в воспоминании? Неужели это был Марсель, когда он был моложе?       — Так оно и было, — говорит Элайджа, все еще глядя на нее так, словно не знает, что делать. — Может быть, тебе лучше уйти?       Хоуп складывает руки на груди.       — Я пока не хочу уходить, — говорит она.       Уголки его губ на мгновение приподнимаются, как будто он вот-вот улыбнется, но потом он снова возвращает обычное лицо.       — Это может быть небезопасно, — предупреждает он.       — Я не боюсь. Папа сказал, что теперь, когда твой разум зафиксирован, опасности больше нет, — говорит ему Хоуп. — Кроме того, я хотела узнать тебя получше, но они могут не пустить меня сюда снова, если узнают.       — Наверное, так оно и есть, — говорит мужчина.       Она вроде как хотела бы, чтобы ее дядя не стоял так прямо, потому что он действительно довольно высокий, когда она стоит так близко к нему.       — Тем не менее, если я не смогу убедить тебя уйти, возможно, мы сможем заключить сделку, — продолжает он.       Хоуп наклоняет голову.       — Что за сделка?       — Как насчет того, чтобы мы с тобой поговорили, и я обещаю ответить на некоторые твои вопросы. Взамен ты обещаешь не ходить сюда и уйдешь, когда я попрошу.       Хоуп обдумывает это. Она хмурится.       — Но что, если ты попросишь меня уйти прямо сейчас?       — Я обещаю сначала ответить на несколько твоих вопросов, — напоминает ей Элайджа.       Она кивает. Это звучит справедливо.       — Хорошо, — говорит она. — Я обещаю. — Она целует свои пальцы и протягивает их ему.       Ее дядя слегка приподнимает брови и моргает, глядя на нее.       — Это похоже на примирение мизинцем, только лучше, — объясняет Хоуп на его озадаченный взгляд. — Мы с мамой всегда так делаем, когда даем обещания.       — Мама и я, — поправляет Элайджа. Хоуп закатывает глаза. — Некоторые люди утверждают, что происхождение клятвы мизинцем связано с обещанием, которое требовало, чтобы человек, нарушивший свое слово, отрезал себе палец, — добавляет Элайджа.       Хоуп скорчила гримасу.        — Фу. Мне больше нравится наш путь, — говорит она.       — Мне тоже, — вздыхает дядя, и его костюм шуршит, когда он опускается на одно колено. — Хотя надо признать, что другой метод имел свои преимущества. — Вот так она на самом деле выше дяди Элайджи, и это интересная перспектива. Она встречает терпеливый взгляд темных глаз дяди. — Как именно это работает? — спрашивает он.       — Ты целуешь свои пальцы, а потом соединяешь их вот так, — говорит Хоуп, поднося указательный и средний пальцы к губам и целуя их, прежде чем протянуть дяде. Он целует свои пальцы, и они прижимаются друг к другу. — Вот, — радостно говорит Хоуп. — Теперь это обещание.       Элайджа одаривает ее ласковой улыбкой.       — Ну вот, — говорит он. — Полагаю, мы заключили сделку. Что бы ты хотела узнать?       — Папа говорил, что ты любишь музыку, — начинает Хоуп. И на всякий случай она спрашивает: «А правда ли, что ты спишь вниз головой, как летучая мышь?»

***

      Хейли выглядит довольно расстроенной, когда он сталкивается с ней в коридоре, что мгновенно приводит Клауса в замешательство. Она уже в пижаме и халате, с волосами, еще слегка влажными после душа.       — Кулон пропал, — говорит Хейли, проходя мимо него с явным беспокойством в голосе.       — Что значит «пропал»? — Немедленно требует Клаус. — Этот кулон содержит душу Элайджи.       — Я имею в виду, что положила его на прикроватный столик, когда пошла принимать душ, и он…пропал! — рявкает она на него, быстро направляясь к лестнице, но, войдя в комнату, останавливается.       Клаус следует за ней и оглядывается через плечо, чтобы понять, что заставило ее остановиться.       Хоуп лежит на полу в середине круга, образованного заклинанием Фрейи, сложив руки на животе и подложив под голову самую маленькую подушку. Она все еще в пижаме, и кажется, что она спит. Поверх ее сложенных рук лежит ярко-синий кулон.       — Ну, я полагаю, мы знаем, куда он делся, — говорит Клаус, подходя ближе и быстро осматривая свою дочь, чтобы убедиться, что она не ранена.       — Черт возьми, что она делает? — Спрашивает Хейли. — Пожалуйста, скажи мне, что она не вернулась туда.       Фрейя наклоняется над Хоуп, чтобы коснуться кулона в ее руке, бормоча заклинание.       — Похоже, что так, — говорит она, снова открывая глаза. Она смотрит на Хейли. — Она вошла сама, так что мы не можем заставить ее уйти, но я могу послать кого-нибудь за ней, чтобы вытащить.       Хейли колеблется.       — Я сделаю это, — говорит Клаус.       Они оба поворачиваются и смотрят на него.       — Элайджа не должен представлять для нее опасности, когда его разум восстановится, но там есть воспоминания, которые я предпочел бы, чтобы моя дочь пока не видела. — Он поворачивается к Хейли и слегка улыбается. — Я скоро приведу ее обратно.       Хейли на мгновение встречается с ним взглядом, затем кивает.       Фрейя смотрит между ними на их взаимодействие, но быстро переходит к следующему пункту действий.       — Хорошо, Клаус, ты должен быть в физическом контакте с кулоном, чтобы это сработало. Ты тоже ложись в круг, а я начну заклинание.       Клаус кивает и входит в тщательно очерченный круг.       Фрейя уже бормочет что-то на латыни с закрытыми глазами, поэтому он опускается на колени.       — Все будет хорошо, Хейли, — говорит он ей, когда видит, что она смотрит на него, скрестив руки на груди.       — Я знаю, что Элайджа не причинит ей вреда, — заявляет она, но не расслабляется.       — Вот именно, — говорит он. — Кстати, об Элайдже, я подозреваю, что уже знаю, почему Хоуп вернулась в кулон.       — Что? — Она хмурится. — Но почему?       Клаус ложится на пол рядом с дочерью, кладет одну руку поверх ее сложенных ладоней и касается голубого камня кулона.       — Уроки игры на фортепиано, — просто говорит он.

***

      Элайджа уверяет ее, что любые истории о его летучих мышах — это, безусловно, выдумки, направленные на то, чтобы опорочить его репутацию. Хоуп не уверена, что все слова, которые он использовал, означают, но похоже, что она была права, когда думала, что ее отец шутил о летучих мышах.       Очевидно, он не лгал насчет того, что ее дядя любит музыку.       — Теперь я могу посещать разные воспоминания по своему желанию, — говорит ей дядя Элайджа, останавливаясь у двери с деревянным крестом. — Пожалуйста, не входи больше ни в одну из этих комнат без моего сопровождения.       — Дверь была открыта, — оправдывается Хоуп.       — Я бы предпочел, чтобы ты не ходила на разведку даже в таком виде. Это несколько грубо, учитывая, что это мои личные воспоминания.       — О… Я об этом не подумала, — признается она.       — Все в порядке, — говорит Элайджа. — Только, пожалуйста, имей это в виду в будущем.       Хоуп кивает, потом замолкает, закусив губу.       Элайджа вопросительно смотрит на нее.       — Сегодня утром, когда ты вошел в красную дверь, — неуверенно начинает Хоуп, и она видит, как он напрягся. — Ты выглядел так, словно был весь в крови.       Элайджа не хочет встречаться с ней взглядом.       — Так и было.       — Это было плохое воспоминание?       Мужчина молчит так долго, что Хоуп на мгновение засомневалась, собирается ли он ей ответить. Когда он наконец заговорил, его голос спокоен.       — Ты должна понять, что мы с твоим отцом ходили по этой земле много веков, прежде чем ты родилась. Тысяча лет — это очень долго, Хоуп, — говорит он, глядя на нее серьезными глазами. — И не все воспоминания приятны. Те, что находятся за красной дверью, хуже всех.       — О, — тихо произносит Хоуп, опуская глаза.        Элайджа дотрагивается до ее щеки, и она снова смотрит на него.       — Это не то, о чем тебе стоит беспокоиться, — мягко говорит он ей. — Но это одна из причин, почему я предпочел бы, чтобы ты не ходила на разведку в одиночку.       Хоуп торжественно кивает.       — Не буду, — обещает она.       — Следующее воспоминание должно быть гораздо приятнее, — говорит ее дядя, открывая дверь.       Когда он ведет их в новую комнату, первое, что она замечает, — это пианино, стоящий посреди комнаты, а перед ним маленькая скамейка, на которую можно сесть. Яркий солнечный свет блокируется легкими белыми занавесками, чтобы защитить от жары. Одежда дяди Элайджи снова стала старомодной, так что это должно быть старое воспоминание.       — Раньше здесь была музыкальная комната, — объясняет Элайджа. — Я провел здесь много дней, играя на пианино.       — Я никогда не видела его, когда исследовала территорию, — с любопытством говорит Хоуп.       — Он заброшен уже почти два столетия, — отвечает он. — Я обнаружил, что у меня больше нет вкуса к музыке, поэтому в конце концов он был опустошен. Я думаю, что Марсель превратил его в другую гостиную, когда он занял ее после того, как наша семья покинула город.       Хоуп смотрит на него снизу вверх. Ее дядя выглядит почти грустным.       — Тебе больше не нравилось играть?       — Боюсь, что для меня это было лишено радости, — говорит он с легкой горькой улыбкой на лице.       — Что случилось?       — Я был не очень добр к тому, кто не заслуживал такого жестокого обращения, — объясняет он. — Я когда-то учил его, но после того, как наши уроки закончились, я не мог заставить себя снова играть.       — О, — говорит Хоуп, нахмурившись. — Это печально.       — Довольно.       — Но ты все еще любишь музыку? — Она снова смотрит на него.       Он кивает.       — Я даже недавно снова начал играть, хотя, очевидно, после нашего пятилетнего сна у меня не было такой возможности. — Он смотрит на нее сверху вниз. — А ты хотела бы учиться? Луч надежды.

***

      Стены и двери такие белоснежные, что Клаусу почти больно смотреть.       Это типично для его брата. Свет здесь такой яркий, что он не видит теней. Можно было бы почти соблазниться мыслью, что здесь не может существовать никакой тьмы, что, конечно, является самым большим обманом из всех.       Он прекрасно знает, что за этим нетронутым фасадом скрывается тьма. В конце концов, его брат такой же монстр, как и все они. Слова Хейли, сказанные ранее, только что еще раз подтвердили этот факт. Хотя он действительно предпочел бы, чтобы его дочь еще не усвоила этот урок.       — Хоуп! — кричит он, слыша, как его собственный голос эхом разносится по коридору. Он ждет несколько секунд, но ответа нет. Он заставляет себя пока не волноваться, ведь вполне может быть, что она не вышла в коридор и не ответила на его зов.       Или она внутри одного из воспоминаний за этими дверями.       Он ускоряет шаг, проходя мимо двери с символом Strix на ней. Очевидно, здесь невозможно использовать его вампирскую скорость, поэтому он вынужден довольствоваться быстрым темпом, поскольку он держит ухо востро для любого признака своей дочери или брата.       Внезапно он слышит музыку, доносящуюся откуда-то сверху. Несколько быстрых шагов ведут его к источнику мелодии. Дверь — с крестом снаружи слегка приоткрыта, и он слышит за ней знакомые голоса.       Он бесшумно толкает дверь дальше и заглядывает внутрь.       Комната, которую он находит, ему знакома. Это старая музыкальная комната комплекса, построенная еще до реконструкции 1836 года, с пианино, который Элайджа приобрел где-то в последние десятилетия 18-го века.       На узкой скамейке перед пианино сидит его дочь. Он испускает тихий вздох облегчения. Похоже, она нашла его брата и уговорила его дать ей урок игры на пианино, как Клаус уже подозревал. А вот и Элайджа, живой. Вид брата немного ослабляет напряжение в его груди, которое не покидало его с тех пор, как он услышал, что брат так и не вернулся из Марселя.       Прическа и стиль одежды его брата сужают память до последних нескольких лет 18-го века, конечно, за несколько десятилетий до того, как они приняли Марселя. Тем не менее, образ перед ним знакомый.       Он наблюдает за ними с минуту, его брат улыбается дочери, когда он инструктирует ее, куда положить пальцы. Хоуп все еще явно новичок, но Клаус почти уверен, что он уже может распознать первые несколько нот au claire de la lune.       Они, похоже, еще не заметили его присутствия, хотя Элайджа должен был это сделать с помощью своих обостренных чувств. Тем не менее, похоже, что его брат полностью сосредоточен на Хоуп и музыке. Он не особенно удивлен. Элайджа всегда с удовольствием учил Марселя играть.       Клаус прислоняется к дверному косяку и слушает спокойный голос брата. Он может дать им обоим еще мгновение, прежде чем войти.

***

      — Нажми на букву С… нет, это буква В, та, что справа… а потом еще дважды на букву Е и букву D.       Хоуп послушно нажимает нужные клавиши, возможно, с чуть большей силой, чем это действительно необходимо.       — Хорошо, — говорит Элайджа, — теперь повтори это и добавь еще раз букву «С», только держи ее подольше. Примерно в четыре раза длиннее остальных нот.       На этот раз он громко отсчитывает ритм, а его племянница играет мелодию, которая начинает звучать все более и более правильно.       Хоуп вопросительно смотрит на него, как только заканчивает, и он одобрительно кивает. Она улыбается.       — Ты помнишь первую часть? — спрашивает он.       Хоуп на мгновение задумывается, ее рука тянется к букве «К».       — В таком случае давай сыграем все сначала, — наставляет Элайджа. — И не забывай считать в уме, чтобы получить правильный ритм.       Хоуп кладет руки на клавиши и начинает играть снова. Темп все еще немного сбивается, когда она либо идет слишком быстро, либо слишком медленно, но она делает это довольно хорошо для новичка.       — Очень хорошо, — хвалит он, и Хоуп сияет в его глазах. Она немного напоминает ему Марселя в те дни, когда все стремились учиться и отзывались на похвалы. Но тогда, конечно, его отношения с Марселлем не были такими простыми в течение столетий. Он вытесняет сравнение из головы, сосредоточившись на племяннице.       Хоуп все еще улыбается ему, не заметив, как ее наставник на мгновение погрузился в воспоминания.       — Похоже, вы неплохо ладите, — раздается у них за спиной знакомый голос.       Они оборачиваются.       — Папа! — Кричит Хоуп.       — Никлаус, — приветствует его Элайджа, гораздо менее удивленный внезапным появлением, чем его племянница.       Его брат тремя быстрыми шагами преодолевает расстояние между ними и обнимает его. Элайджа ловит себя на том, что отвечает на объятия с неожиданным отчаянием.       — Рад тебя видеть, брат, — шепчет Никлаус. Он на мгновение прижимает Элайджу к себе, а потом отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза.       — Взаимно, — отвечает Элайджа с полуулыбкой.       Какое-то время они стоят так, рука Никлауса все еще теплая на его руке, пока племянница снова не требует их внимания.       — Папа! — Повторяет Хоуп, по-видимому, не обращая внимания на эмоции в комнате. — Дядя Элайджа научил меня играть на пианино.       Никлаус опускается перед ней на колени.       — Это очень впечатляет за такое короткое время, дорогая. Но я думал, мы договорились, что ты пойдешь спать, чтобы утром встретиться с дядей Колом.       Лицо Хоуп вытягивается.       — Я просто хотела поговорить с дядей Элайджей, — говорит она отцу. — Пожалуйста, не сердись.       — Я не сержусь, милая, — успокаивает ее Никлаус. — Однако я думаю, что тебе пора ложиться спать. — Он оглядывается на Элайджу, и тот кивает.       — Совершенно согласен, — говорит он.       — А я не могу остаться еще ненадолго? — С надеждой спрашивает Хоуп. — Я еще не устала.       — К сожалению, нет, — говорит Никлаус.       — Кажется, мы уже давали обещание, — добавляет Элайджа. — Я ответил на твои вопросы, а теперь прошу тебя удалиться. Такова была наша сделка, если ты помнишь?       Никлаус удивленно смотрит на него.       — О, да. — Хоуп хмурится, прежде чем ее лицо внезапно проясняется.       Он подозрительно приподнимает бровь, когда племянница смотрит на него с улыбкой.       — Ты не сказал, когда именно я должна была уйти, — лукаво замечает Хоуп.       Никлаус хихикает.       Элайджа моргает.       — Так и было…? — Он вспоминает свои прежние слова. — Нет. Я полагаю, что точная формулировка нашего первоначального пункта состояла в том, что ты уйдете когда я попрошу. Что я и делаю сейчас.       Лицо Хоуп вытягивается.       — А, — разочарованно протягивает Хоуп. — Это правда.       — Почему бы тебе не пойти и не сказать маме, что с тобой все в порядке и что ты сожалеешь о том, что украла кулон из ее комнаты, — говорит Никлаус дочери. — Ты ее здорово напугала.       Хоуп хмурится с виноватым видом.       — Я не нарочно.       — Я знаю, что это не так, милая, — говорит Никлаус, касаясь ее щеки. — Но все равно иди и скажи ей. Ладно?       Хоуп кивает и поворачивается к Элайдже с нервным, нерешительным выражением на лице. Затем, прежде чем он понимает, что она собирается сделать, она обнимает его и утыкается головой ему в живот.       Он замирает на мгновение, а затем его руки автоматически поднимаются, чтобы прижать ее к себе.       — Пока, дядя Элайджа, — говорит племянница, отстраняясь и глядя на него светло-голубыми глазами отца. — Спасибо за урок игры на пианино.       — Спасибо за нашу приятную беседу, — отвечает он. — Хотя, может быть, в следующий раз ты расскажешь родителям, прежде чем навестишь меня здесь.       — Буду признателен, — сухо говорит Никлаус.       Его брат кладет руку на плечо Хоуп, и они втроем отступают в коридор.       — Ступай, — говорит Никлаус дочери. — И скажи своей тете Фрейе, чтобы подождала еще пять минут, прежде чем вытаскивать меня.       Похоже, его брат хочет поговорить с глазу на глаз, прежде чем уйдет.       Хоуп кивает и, бросив на него последний взгляд, закрывает глаза и протягивает к нему руки, как делала это раньше. Еще несколько фраз шепотом, и она исчезает, оставляя братьев одних.

***

      После ухода Хоуп на мгновение воцаряется тишина. Клаус использует этот момент, чтобы увидеть своего брата, или, скорее, физическое проявление его разума.       — Я слышал, ты забиваешь голову моей племянницы странными идеями о моих привычках спать, — наконец говорит Элайджа, нарушая молчание.       Он чувствует, как уголки его губ дергаются, когда он изо всех сил пытается не рассмеяться.       — Она спрашивала тебя об этом?       — Похоже, она была почти уверена, что ты лжешь, но, видимо, почувствовала необходимость проверить, — говорит Элайджа с легким раздражением.       — Она всегда защищала твою честь, когда я об этом заговаривал. — Клаус усмехается, не раскаиваясь, потом пожимает плечами. — Возможно, если бы ты проводил с ней больше времени, она никогда бы не усомнилась в тебе.       Элайджа отвечает не более чем подергиванием губ, поэтому Клаус поворачивается, чтобы как следует рассмотреть коридор. С необходимостью найти свою дочь исчезла, он находит себя гораздо более любопытным.       Коридор тянется, казалось бы, бесконечно, но вполне возможно, что это просто игра света. Он сомневается в этом. Через тысячу лет у его брата наверняка останется больше воспоминаний, чем поместилось бы в этом маленьком коридоре.       Он делает шаг, чтобы осмотреть Кинжал, который находится на уровне глаз на двери слева от воспоминания, из которого они только что вышли. Лезвие серебряное и выглядит знакомо. Клаус отчетливо помнит, как сжимал в руке похожий Кинжал, прежде чем вонзить его в сердце брата.       Элайджа резко кашляет.       -Ты уже закончил, Никлаус?       — Почти. — Клаус пожимает плечами. — Не каждый день мне удается заглянуть в душу моего брата, — говорит он, оглядываясь через плечо.       Элайджа поднимает бровь.       — Я полагаю, что ожидать от тебя большего уважения к моей личной жизни, чем от твоей семилетней дочери, слишком много.       Клаус закатывает глаза.       — Я никогда не прикасался ни к одной из закрытых дверей, только к той, которую ты оставил открытой.       — Я вижу, откуда она у твоей дочери такое любопытсвто и упорство, — сухо заявляет Элайджа.       Клаус улыбается.       Его улыбка немного падает, когда он делает еще один шаг и замечает дверь, которой раньше не было. Это старая деревянная дверь, красная от крови и явно не сочетающаяся с белыми стенами коридора.       — Так это и есть твоя печально известная красная дверь, — говорит он, положив на нее руку. Дерево кажется странным, и когда он отдергивает руку, часть крови прилипает к пальцам. — Все еще мокро, — замечает он.       — Она никогда не высыхает, — говорит Элайджа со странной ноткой в голосе.       Клаус снова поворачивается к брату, который, кажется, избегает смотреть на единственное красное пятно в чистом белом коридоре своего сознания.       — Немного тяжеловато для символизма, тебе не кажется?       Он ищет, чем бы вытереть пальцы. Не найдя ничего, кроме своей собственной одежды, которую он предпочел бы не пачкать, он протягивает руку брату в знак просьбы.       Элайджа решительно достает из кармана носовой платок и протягивает ему.       — Он выглядит старше, чем я ожидал, — лениво комментирует Клаус, вытирая кровь с пальцев.       — Когда-то это была дверь бойни в деревне, — говорит Элайджа.       Клаус снова протягивает брату носовой платок.       — Мне это показалось знакомым, — признается он.       Его брат просто смотрит на испачканный носовой платок и пристально смотрит на Клауса.       Клаус пожимает плечами и засовывает его себе в карман. Он снова встречает взгляд брата, теперь уже более серьезный.       Элайджа слегка напрягается в ответ.       — Хейли, кажется, была потрясена тем, что увидела внутри, — говорит Клаус нарочито легким тоном.       Его брат отворачивается, как будто ему стыдно.        — Я напал на нее.       Что ж. Это многое объясняет, правда. Это довольно прискорбно.       — Если это хоть как-то поможет, то она, кажется, больше всего расстроилась, обнаружив тебя в твоих самых мрачных воспоминаниях, — предлагает он. Элайджа не отвечает. — Ребекка и Кол вернулись, — говорит Клаус, на время оставляя эту тему. — Они все еще были во Франции, когда внезапно твоя родословная начала падать, как мухи. Ребекка позвонила мне, как только они поняли, что произошло.       Элайджа оглядывается на него.       — Для них было бы безопаснее остаться в Европе, — говорит он.       Клаус отмахивается от него, хотя ему самому пришла в голову та же мысль. Он не может смириться с потерей Ребекки или даже Кола в этой битве.       — Они хотели приехать, — просто говорит он. — Сначала они думали, что ты умер. Что ты можешь быть мертв. — Клаус отворачивается. — Я… я думал, ты умер навсегда. — признается он чуть громче шепота.       — Вовсе нет, — мягко отвечает Элайджа.       Он встречается взглядом с братом. Элайджа выглядит так, будто точно знает, сколько еще вещей Клаус оставил невысказанными в своем признании.       — Конечно, нам придется вернуть тебя, — говорит Клаус. — Я обещаю тебе, что не успокоюсь, пока не найду способ вернуть тебя в твое тело. Чего бы это ни стоило, брат.       — Я никуда не пойду, Никлаус, — говорит Элайджа. — Первоочередной задачей должна быть защита семьи и уничтожение лощины.       — Мы сделаем это и заодно вернем тебя, — соглашается Клаус.       Элайджа серьезно смотрит ему в глаза.       — А если не сможешь? — спрашивает он. — Не упускай шанса спасти нашу семью ради меня.       — Ты же член нашей семьи, — упрямо отвечает Клаус.       — Не самая важная часть. — Элайджа качает головой. — Ты должен убедиться, что Хоуп в безопасности. И Хейли, и Ребекка.       Клаус прищуривается.       — Ты не хочешь, чтобы мы тебя вернули?       — Я знаю… — говорит Элайджа. — Я хочу помочь тебе уничтожить лощину так же сильно, как и ты, брат.       — Тогда в чем проблема?       — Если настанет момент, чтобы уничтожить лощину, — говорит его брат. — Даже если это означает отсрочку моего воскрешения, я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не будешь колебаться.       Клаус ощетинился.       — Если ты думаешь, что мы просто оставим тебя здесь, то ошибаешься.       Элайджа бросает на него раздраженный взгляд, который он использует, когда считает, что его брат ведет себя особенно неразумно. Клаус считает, что это совершенно неуместно, учитывая все обстоятельства.       — Если бы ты был на моем месте… — начинает Клаус, делая шаг ближе к брату, весь сжавшись в комок. — А ты бы поступил по-другому? Ты остановишься на чем угодно, чтобы вернуть меня назад?       — Я бы вырезал своими руками самое сердце этого города, если бы это было то, что нужно, чтобы вернуть тебя, — спокойно говорит Элайджа. — Но ты не должен этого делать.       — А почему бы и нет? Ты нужен мне живым.       — Теперь у тебя есть Хоуп, — говорит Элайджа, как будто это каким-то образом решает спор.       Клаус делает паузу.       — Хоуп — это семья, Элайджа, — наконец отвечает он, гораздо спокойнее, чем, по его мнению, заслуживает ситуация. — Да, она для меня очень много значит, и я готов пожертвовать собой ради нее в мгновение ока. Но она не может заменить моего брата.       — Я не это имел в виду, — говорит Элайджа с ноткой раздражения в голосе.       — Тогда что же ты имеешь в виду?       — Всему есть предел, — говорит его брат. — То, что мы сделали… с Давиной, с Марселем… мы не можем продолжать это делать.       Клаус пристально смотрит на него.       — Так вот в чем дело? — спрашивает он. — Ты же не хочешь, чтобы мы приносили тебе жертвы, как ты приносишь их нам?       — Я тебе не нужен, — спокойно заявляет Элайджа в своей идиотской самоотверженной манере.       Клаус бросает на него раздраженный взгляд.       — Ты этого не сделаешь, — раздраженно говорит Элайджа.       — Так вот почему вы так поступили с Хоуп? — Спрашивает Клаус, меняя тактику.       Элайджа замолкает, вопросительно глядя на него.       — Ты избегаешь ее, — объясняет Клаус. — Хоуп сказала мне, что за последнюю неделю ты не сказал ей ни слова.       — Хоуп нуждается в своем отце.       — Хоуп нуждается в семье, — возражает он. — Она искала тебя сегодня вечером не просто так. Она интересуется своим дядей.       — Для нее было бы лучше не находиться слишком близко ко мне.       — Ты идиот, если действительно в это веришь, — говорит Клаус.       Элайджа хмурится.       — Что? — резко спрашивает он. — Тогда скажи мне, Никлаус, ты бы предпочел, чтобы твоя дочь открылась темной правде, таящейся за этими воспоминаниями? За кровь, которую я пролил на прошлой неделе, чтобы защитить эту семью?       — Конечно, нет, — отвечает Клаус, — но…       — Тогда ты должен понять, почему Хоуп не должна быть рядом со мной, — продолжает Элайджа с безжалостной логикой. — Ради защиты той невинности, которая у нее осталась.       Его брат замолкает с чувством завершенности. Он смотрит на Клауса так, словно ждет, что спор закончится.       — Ты еще больший дурак, чем я думал, Элайджа, — наконец говорит Клаус.       Элайджа выглядит раздраженным. Ну, значит, их двое.       — Никлаус, — говорит он. — Ты…       — Не надо, Элайджа, — обрывает его Клаус, подходя ближе. — Я больше ни на минуту не потерплю этих нелепых мыслей. — Он прижимает руку к затылку брата, заставляя его посмотреть ему в глаза. — Ты нужен нашей семье. Ты мне нужен.       Глаза Элайджи бегают взад и вперед по его лицу, рот приоткрыт, но, похоже, он не может вымолвить ни слова.       Клаус притягивает его еще ближе, и рука Элайджи поднимается, чтобы взять его за плечо, по-прежнему не отрывая взгляда от лица брата.       — И более того, — продолжает Клаус, потому что, очевидно, это необходимо сказать, — Я хочу, чтобы ты был рядом, пока я буду растить свою дочь. Ты говоришь, что теперь у меня есть Хоуп, но это еще одна причина, почему я не могу сделай это без тебя, брат. — Он понижает голос. — Я не хочу, чтобы моя дочь росла в мире без тебя, — признается он. — Я хочу, чтобы у нее был шанс узнать тебя получше. Чтобы ты был для нее так же важен, как и для меня.       Клаус задерживает взгляд брата еще на мгновение, прежде чем, наконец, прислушаться к своим инстинктам и резко вырваться. Он поворачивается, чтобы дать Элайдже и себе возможность успокоиться.       Им, вероятно, не придется долго разговаривать, Фрейя должна попытаться вытащить его из кулона в любую минуту.       Его глаза ищут что-нибудь, на чем можно было бы сосредоточиться, и останавливаются на ближайшем украшении двери. Ангельские крылья. Он задается вопросом, какие ужасные деяния скрыты в этой памяти.       За его спиной брат откашливается.       — Никлаус, — начинает Элайджа хриплым голосом. — То, что я сделал…       — Бледный по сравнению с худшим из того, на что я оказался способен, брат, — перебивает его Клаус. — И все же вы не откажете мне в шансе пробудить во мне надежду.       — Все не так просто, — настаивает его брат.       — Разве не так? Из всех тысяч воспоминаний, в которых я мог бы найти тебя и Хоуп сегодня вечером, ты выбрал мирный день в компаунде в конце 18-го века.       — 1797 год, — рассеянно отвечает Элайджа. — Пасхальное Воскресенье. Я играл большую часть дня.       — Вот именно, — заявляет Клаус. — Так что я не волнуюсь, брат. Я знаю, что ты сделаешь все возможное, чтобы уберечь Хоуп от насилия нашего мира.       Его брат снова замолкает на мгновение. Когда он наконец заговаривает, его голос звучит мягко.       — А Хейли?       — Она тоже тебе доверяет» — говорит он, немного запоздав, и по выражению глаз Элайджи понимает, что брат это заметил.       — Понятно, — бормочет Элайджа с довольно измученным видом.       Повинуясь внезапному порыву, он кладет руку на плечо брата. Элайджа замирает и смотрит ему в глаза.       — Мы найдем способ вернуть тебя в твое тело, брат, — клянется он.       Элайджа задерживает свой взгляд еще на несколько мгновений, затем наконец кивает.       — Будь осторожен, Никлаус.       — Обязательно, — отвечает он. Ему больше нечего сказать.       Он не сводит глаз с брата, старательно запечатлевая в памяти каждую черточку его лица. Его брат, всегда такой элегантный, в дорогом костюме, с тщательно уложенными волосами и темно-карими глазами, никогда не покидающими его.       Вокруг них белизна коридора, кажется, становится ярче, и он знает, что их время истекло.       Клаус заставляет себя улыбнуться: «Скоро увидимся, брат».