Сладкий смрад распада

Анархизм — обозначает освобождение разума человека от власти религии, освобождение тела человека от власти вещей, освобождение от кандалов и запретов правительства, он означает социальный порядок, основанный на свободе собрания людей. Мысль была чистой, простой, истинной, она вдохновила меня, зажгла бунтарский дух, но в итоге я выучил тот же урок что Голдаман, Прудон и многие другие, истинная свобода требует жертв и много боли, большинство людей только думают что хотят свободы, а на самом деле стремятся в узы социального порядка, жёстких законов, материализма. Единственная свобода, нужная человеку — свобода жить комфортно. Курт Саттер «Сыны анархии» (2008)

      Позади, в полутьме маломерной комнаты, расползаются щекочущее нутро позвякивание пряжки ремня и вызывающий скрежет дремотно расстёгиваемой ширинки. Рей уже достаточно пьян, чтобы быстро раздеться и вообще позволить себе открыто делать то, чего на самом деле так хочется. Пока он неспешно встаёт на колени перед малозаметным, даже крошечным, столиком, Фокс бдительно следит за тем, как Рей исправно вбирает в себя очередную порцию сероватого порошка, и, конечно же, лишь искренне улыбается, невесомо оглаживая прохладной ладонью вполне крепкое плечо. И не то чтобы ему всё равно, просто… как бы это правильней выразиться — скорее, не считает себя тем, кто в праве кому-то указывать.

И каждый раз он становится немного другим, возможно, воображая, будто став другим, спасётся от боли прошлого.

      Блэр без труда нагибается настолько, что мягкие кудряшки почти касаются холодной поверхности, а тяжёлые кольца в ушах, плавно раскачиваясь, бодро бренчат по заляпанному стеклу, вскоре мутнеющему от его тёплого дыхания. — Я скучал по тебе, — очарованно шепчет Рей и, бегло вытерев нос ладонью, жмётся поближе к возлюбленному, с откровенным интересом заглядывая в игриво лоснящиеся глаза, в которых так сильно трепещет удачно спрятанное, ломкое и наиболее достоверное содержание, этакий внутренний свет, ценная правда, столь настоящая, оголённая и беззащитная, что в неё нельзя не влюбиться, ей нельзя не поверить.       Блэр это знает, и потому не давит, не просит чего-то взамен, только радушно улыбается, несуетливо откинув голову, чтобы подбодрить Рея проникновенным ребячливым поцелуем и позволить ему, туго скрючив пальцы от удовольствия, оставить наконец все свои страхи.       Вновь делая первый шаг, он увлекает гостя на огромный, упругий матрас, неустанно следуя безукоризненному принципу взаимного и добровольного стремления принести себе и партнёру предельно положительное удовольствие как от самого секса, так и от духовной близости друг с другом. И Рей, который, даже нажравшись, слишком слаб и труслив для подобного, в полной мере ценит его открытость и эмпатию, о которых никогда не приходится просить дважды.       В благодарность, он с усердием вылизывает свои по-паучьи длинные пальцы, мерно разнося стойко хватающийся за влажную кожу терпкий запах алкогольного распада, а затем, как бы выпрашивая позволения, бережно скользит ими по статным ягодицам, разнеженно вкушая давно привычные немоту и горечь на языке, путающихся с тихим шелестом сказанных слов, всё же беспечно проникающих в его расплывчатое сознание. Он обязательно вспомнит о них, однако чуть позже, намного позже, когда останется на пару с тошнотворной трезвостью одиночества. А сейчас… сейчас всё те же хваткие пальцы заботливо тащат футболку вверх, и Фокс, балдея, послушно стремится им навстречу: ему приятна долгожданная близость, ему чертовски приятен Рей, уже не способный остановить свои бурные откровения о невыносимой тяготе их долгой разлуки.       Блэр гнётся, Блэр весь извивается и, сдавленно выдыхая, тревожит ломким дыханием отсыревшие кончики вьющихся волос, когда Рей, заворожённый тонко подмеченным дрожанием длинных ресниц, едва прикусывает его напряжённые мышцы. Он плавно ласкает скользкую головку и, вёртко огибая парочку маленьких родинок на пояснице Фокса, уделяет особое внимание таким, казалось бы, незначительным деталям, как перекатывание бусин на его шее, блики смазки на коже, впечатляюще сильно втянутый живот, а самое главное — их совместное желание полностью впитать в себя само звучание происходящего, искренне проникнуть своей бесплотной сутью в грядущую отрешённость, и, осторожно ведя теряющими силу ладонями по телу и воздуху, на краткий миг стать абсолютно пустыми, пустыми для желанной свободы.       Блэр одобрительно кивает этой свободе, он совсем вывернут, раскрыт во всяческих смыслах для неё и Рея, осторожно напирающего на нежные, ритмично пульсирующие стенки, жадно всматривающегося в любые изменения на столь милом сердцу лице и несомненно желающего быть рядом с тем, кто всегда излучает нечто необъяснимо особенное, может быть, даже загадочное, но, как ни странно, часто вызывающее удивительное расположение к своей неоднозначной персоне.