Тёплый янтарь

***

Все волнения, всю печаль Своего смятенного сердца Гибкой иве отдай Мацуо Басё.

День обещал выдаться дождливым и ненастным. С самого утра противно моросило, трава и тренировочная площадка медленно, но верно вымокали насквозь, пропитанные до этого ещё и влагой плотного утреннего тумана, рассеявшегося только ближе к обеду. Ни о каком продолжении тренировки и практики речи в такую погоду идти не могло. Непреклонный Такао отослал порядком расстроенную Мэй обратно в дом Чонгана. — На улице холодает, заболеешь. Чонган всю плешь выест, — ответ дзёнина оказался максимально лаконичным и понятным, кицунэ не стала спорить. Лишь поклонилась, благодаря за хоть самую малую часть занятия, раскатала подвёрнутые рукава кэйкоги, и неторопливо двинулась вглубь деревни. Наставник улыбнулся ей вслед. Синоби не могла не радовать сговорчивость и понимание строптивой обычно Мэй. Понимал, разумеется, что бывшая майко, непривычная к сидению без дела, наверняка начнёт переставлять предметы сначала в красивые композиции, а потом обратно, чем разозлит наверняка заглянувшую к дедушке на чай Азуми. Дедушки Чонгана дома не оказалось, как не оказалось никого другого: Кадзу, как Мэй была наслышана от Такао, вне собственных принципов отправился на рыбную ловлю с Сатоши, хотя в большей части отдавал предпочтение одиночным занятиям и медитации. Нельзя сказать, что Мэй это сильно заботило, но… Кого она обманывала? Конечно, заботило. Разве могло её не заботить то, куда и как пропадает человек, столько раз помогавший ей? Вряд ли. Синоби изредка навещал её после тренировок, скорее — из вежливости, чем из личных желаний или искренне добрых побуждений, они прогуливались по узким каменным тропинкам деревни, пока в воздух не поднимались зажжённые Такао фонарики, перебрасываясь короткими и почти бессмысленными фразами. Между ними витало такое густое напряжение, словно готовое начать искриться. Бывшая майко предполагала, что синоби просто неприятна её компания. Ещё реже Кадзу приносил ей сорванные веточки увядающей сакуры, вплетаемые Мэй в густые волосы, и наблюдал за сим процессом. Казалось, будто после прихода в деревню они не только не сблизились, но и порядком отдалились друг от друга, выстраивая крепкую каменную стену. Это удручало. «Соберись!» — приказала себе Мэй, принимаясь хозяйничать в просторной комнате, разжигать огонь и ставить чай. Ей нужно было отвлечься от мысли о Кадзу, Майко не хотела навязываться синоби, не в её воспитании и правах это было. Она должна быть (и была) благодарна за все учения, что давал ей учитель Такао, своеобразно заменивший покойную госпожу Сумико, за радушный (относительно) приём в деревне, за то, что её не гонят взашей и не заставляют играть на сямисэне и танцевать. Была благодарна дедушке Чонгану за то, что долгими вечерами не давал ей заскучать и замкнуться в себе основательно, рассказывая разные истории из своей прежней жизни, читая бывшей майко певучие хокку. Больше не майко, никогда не гейша, уже не человек, всё ещё не кицунэ: всё и ничего одновременно, одна из них, но не с ними. Мэй всё чаще возвращалась к этим мыслям, оставаясь в одиночестве. Мысли тяготили и вгоняли в тоску, потому девушка спешила занять себя чем угодно — гейше, пусть и одинокой, не пристало тосковать. За тонкими створками задвижной двери послышались лёгкие шаги. «Чонган возвращается», — подумала гейша, допивая чай и спешно собирая со столика грязную посуду. На белую обтяжку створки упала высокая стройная тень с разложенными по плечам волосами. — Выгляни на минуту, — послышалось с улицы. По интонации и голосу Мэй узнала Кадзу. Он не изменял себе: говорил колюче и шершаво, несколько отрывисто, словно мелкая галька перекатывалась по каменистым тропинкам и горным склонам. Однако сегодня в этой шершавости отчётливо прослеживалась некоторая злоба и раздражение. — Я оденусь, — отозвалась кицунэ в приоткрытую створку фусумы, лёгкой ланью метнувшись в свою комнату. На улицу вышла уже с накинутым на плечи лёгким одеялом. Стоило выйти из общей комнаты на улицу, Мэй окинула стоящего чуть поодаль синоби изучающим взглядом: ей казалось, что это лишь морок, навеянный недавними мыслями о нём же, игра света или её немного воспалённого после болезни воображения. Но Кадзу оказался вполне себе реальным: ветер трепал непослушные жёсткие волосы, выжженные палящим солнцем в глубокий каштан, путался в складках походной одежды, заставляя мужчину поправлять приподнимающиеся от дуновений подолы. Раздражённое выражение сползло с лица синоби, стоило только увидеть периферийным зрением цветастое шевеление рядом. — Ну привет, красивая, — Кадзу поприветствовал гейшу лёгким наклоном головы. Она ответила тем же, поправляя чуть сползшее от дуновения ветра одеяло. Однако как бы он не старался скрыть, искристое раздражение всё равно выдавало его не самое лучше расположение духа. Мэй вопросительно изогнула аккуратно подщипанную бровь, Кадзу понял её без слов. — Сатоши порвал сеть, вымокли наполовину, пока ловили рыбу, что не успела уйти. Чуть без еды не остались. — Худо, — качнула головой гейша. Ветер встрепал и её волосы, путаясь в смоляных прядях. — Ты согрелся? Синоби кивнул, переводя взгляд на кицунэ. День был крайне неудачным, настроение — плохим, желание с кем-то разговаривать — ещё хуже, однако всем своим существом, телом и мыслями Кадзу ощущал, что она расположена к нему. «Скучала, пушистая? Скучала, чувствую же» Он смотрел серьёзно, с тонкой тенью затаённой нежности в коньячно-красных от всё ещё не отступившего концентрированного бешенства глазах. Они так и не сблизились, но за время, проводимое вместе, Мэй научилась удивительно тонко чувствовать его. Возможно, не напрасно проходили тренировки с Такао, или же в девушке всё же говорило лисье чутьё. Она тронула Кадзу за рукав кимоно, приглашая следовать за собой. Вновь вскипятила в общей комнате чайник, растолкла в ступке немного трав для чая, заваривая его с выверенной изящностью, вложенной в каждое движение тонких умелых рук. Кадзу невольно залюбовался движениями немного огрубевших от тренировок пальцев гейши, улыбаясь ей одними лишь глазами. — Спасибо, — кивнул, по всем правилам принимая из маленьких ладоней чашку. — Неловко просить. Мэй заговорщицки подалась ближе, готовясь уловить самую маленькую перемену в выражении лица, головы, глаз, интонации. Так и сидела: наклонившись чуть вперед, почти сметая со столика мелкий сор широкими рукавами юкаты, затаившись, словно лиса. Были бы уши — и те превратились бы в сплошной слух, подумалось Кадзу. Ни ушей, ни хвоста, впрочем, не было. И на том спасибо. — Сыграешь? Кицунэ пару раз резко кивнула, в глазах зажёгся азарт. Плавный, пусть и немного скрипучий голос старого сямисэна не танцевал, подобно жухлым листьям по тропинкам на улице, он тёк и веял ветром, гоняющим эти самые листья, упруго гнулся, как податливый стебель бамбука, мешая в себе резкие, сменяющимися плавными, переборы, песнь реки и леса, ровный голос гейши, поющий об одинокой иве на берегу реки. А Мэй была словно не здесь, стройно слагающая строчки в рифмы, она была далеко, блуждала, шла куда-то за исчезающим светом, но всё, что смогла найти — успокоение в пении и Кадзу, сидящем напротив. Песня лилась неспешным потоком равнинного ручейка, переливающегося в солнечных лучах, убаюкивала, уносила куда-то вдаль, где не было ни деревни синоби, ни приставучей Азуми, ни чересчур неловкого Сатоши. Туда, где в такт песни на плетённом татами покачивалась плавно Мэй, вкладывающая в пение всю свою горечь, тоску и лёгкость. Мысль кончилась там же, где кончилась и песня — стих скрипучий звук сямисэна, смолк мягкий голос гейши. Кадзу поклонился мягко улыбающейся Мэй, открывая наконец глаза, в которых рубиновая злоба выцвела в тёплый янтарь.